Осень 1884 года в Пекине была холодной и ветреной. Война с Францией, начавшаяся в августе, шла уже два месяца, и вести с юга приходили одна тревожнее другой. Ли Хунчжан, задержавшийся в столице после очередного совещания, получил записку короткую, без титулов: «Зайдите. Гун».

Принц Гун принял его в своём кабинете — не в парадном зале, не в приёмной, а там, где старый князь провёл последние месяцы перед отставкой. На столе громоздились бумаги, приготовленные к сдаче в архив, на полках зияли пустоты от вывезенных книг, и только старая карта империи, висевшая на стене, оставалась на месте. Та самая карта, на которую они вдвоём наносили пометки четверть века назад.

— Садись, Ли, — сказал князь, не оборачиваясь. Он стоял у окна и смотрел на внутренний двор, где ветер гонял жёлтые листья. — Я уже не хозяин здесь. Даже чай подать некому — слуг отпустил.

— Я не за чаем, — ответил Ли Хунчжан, опускаясь на стул.

— Знаю. — Принц Гун наконец повернулся. Он постарел за последний год — сдал, обмяк, в бороде прибавилось седины. Но глаза смотрели по-прежнему остро, и в них читалась та же ирония, что и всегда. — Ты пришёл проститься.

— Не проститься. Поговорить.

— Это одно и то же. Когда два старика говорят о прошлом — это прощание. С прошлым, с иллюзиями, с самими собой прежними. — Он сел напротив и положил руки на стол. — Ну, говори. О чём ты хотел поговорить?

Ли Хунчжан помолчал, подбирая слова.

— О том, что мы сделали. И о том, что не сделали.

— Длинный список. — Принц Гун усмехнулся. — Начни с того, что сделали. Так короче.

— Мы подавили тайпинов. Построили арсеналы. Создали флот. Отправили студентов за границу. Удержали страну от распада.

— И всё? — Принц Гун приподнял бровь. — А как же налоговая реформа? Школы? Конституция?

— Ты знаешь, почему не получилось. — поморщился Ли Хунчжан

— Знаю. — Князь кивнул. — Консерваторы. Императрица. Да и мы с тобой тоже хороши — спорили друг с другом, пока время уходило. Ты строишь заводы, я играл в дипломатию… а в итоге… — князь Гун взмахнул рукой.

— Уже поздно, да? Вы это хотите сказать?

— Поздно, — согласился принц Гун. — Для нас — поздно. — Он откинулся на спинку стула и посмотрел на карту. — Я ухожу, Ли. Не сам — меня уходят. Ты знаешь, кто за этим стоит. Князь Чунь и его люди. Они давно точат зуб на нас, реформаторов. Сначала убрали меня. Потом доберутся до тебя.

— Я знаю.

— И что ты будешь делать?

— Работать. Пока можно. Пытаться налаживать связи и ни с кем не ссорится, — сказал он с горечью в голосе, на что Принц Гун покачал головой.

— Ты неисправим. Тебе шестьдесят один, ты уже должен сидеть в своём поместье, писать мемуары и нянчить внуков. А ты всё ещё строишь заводы.

— Внуков пока нет. Сын только женился. Цзинфан ни мъчит, ни телится… а двое других… — покачал он головой, не желая поднимать этот разговор.

— Знаю. — Принц Гун усмехнулся. — Я слышал о твоём А-Шу. Точнее, о Ли Жунцзы. Он ведь ушел на войну, я прав?

— Да. Ушёл с ротой на юг, к Пэн Юйлиню.

— Пэн Юйлинь — хороший командир. Если твой сын у него — он в хороших руках. — Князь помолчал. — Я помню его мальчишкой. Он стоял у тебя за спиной с подносом и смотрел на всех так, будто запоминал каждое слово. И никто не мог понять, с чего это Ли приблизил к себе этого безродного… а оказалось… — князь не договорил, но его мысль и так была понятно, — знаешь, даже тогда он уже выделялся. Я еще подумал: «Этот вырастет — либо станет великим человеком, либо погибнет». Рад, что пока все идет по первому сценарию.

— Я тоже. — кивнул Ли Хунчжан, криво усмехаясь на незапланированный комплимент.

— Береги его. — Принц Гун посмотрел Ли Хунчжану в глаза. — Такие, как он, — редкость. Ум, воля и странная способность понимать то, чего не понимают другие. Если он выживет — он и такие как он сделают то, что мы не смогли.

— Ты думаешь?

— Я знаю. — Князь снова повернулся к карте. — Посмотри на неё. Мы с тобой пытались латать дыры. А твой сын попытается построить новое. Это, как ты понимаешь, гораздо труднее. Но у него может получиться.

— Если консерваторы не остановят. — пробурчал Ли.

— Консерваторы всегда останавливают. — Принц Гун махнул рукой. — Но они стареют, Ли. И мы стареем. А молодые растут. У твоего сына есть свои люди — он не один. Когда-нибудь чаша весов перевесит. — Он встал и подошёл к окну. — Знаешь, о чём я жалею? Не о том, что мы не сделали. А о том, что мы не успели сделать вместе. Ты и я. Мы всегда были союзниками, но никогда — друзьями. Спорили, интриговали, мирились. А теперь я ухожу, и мне жаль, что мы так и не выпили чаю просто так. Без политики.

Ли Хунчжан встал и подошёл к нему.

— У нас ещё есть время. Я могу остаться. Достать чай и кое-что к нему не так уж и трудно, — пожал он плечами.

— Нет. — Принц Гун покачал головой. — Ты поедешь в Тяньцзинь и будешь работать. А я поеду в своё поместье и буду писать мемуары и молится предкам. И когда-нибудь, лет через десять, мы встретимся и выпьем чаю. Если доживём.

— Доживём. — уверенно сказал Ли Хунчжан. — но, думаю, гораздо раньше.

— Ты всегда был оптимистом. — Принц Гун усмехнулся и вдруг замолчал, глядя на карту. Потом повернулся к Ли Хунчжану, и лицо его стало серьёзным. — Знаешь, Ли, кто мы с тобой? Мы с тобой словно одноглазые звери.

Ли Хунчжан поднял бровь.

— Что ты имеешь в виду?

— Я — тигр. — Принц Гун провёл ладонью по столу, будто рисовал невидимого зверя. — Рождённый в золотой клетке, кормленный с руки императорами. У меня есть клыки и когти, но я вижу только то, что передо мной. А то, что сбоку, — не замечаю. Мой глаз смотрит прямо, но он один. Поэтому я пропустил удар, который свалил меня. — Он перевёл взгляд на Ли Хунчжана. — А ты — лис. Хитрый, осторожный, всегда знаешь, куда дует ветер. Ты видишь то, чего не вижу я. Ты чуешь опасность за три ли. Но твой глаз тоже один. Ты смотришь вбок и назад, а прямо перед собой — не замечаешь.

Ли Хунчжан молчал. Он не привык к таким метафорам, но в словах князя была правда. Горькая, но правда.

— Мы вдвоём могли бы видеть всё, — продолжал принц Гун. — Два глаза: один смотрит вперёд, второй — по сторонам. Но мы не научились смотреть вместе. Каждый щурился по-своему. И будущее утекло у нас между пальцев.

— Ты прав, — сказал Ли Хунчжан. — Я не вижу будущего. Я вижу заводы, пароходы, пушки. Я вижу Японию, которая строила броненосцы, пока мы спорили. Я вижу Францию, которая хочет откусить Тонкин. Но я не вижу, что будет с Китаем через двадцать лет.

— И я не вижу. — Принц Гун покачал головой. — Я думал, что школы и экзамены изменят страну. Я ошибся. Ты думал, что заводы и пушки изменят страну. Ты тоже ошибся. Страну меняют не заводы и не школы. Страну меняют люди. А мы с тобой не смогли вырастить тех, кто продолжит наше дело.

— Ну… у меня есть мои старшие, — сказал он смотря в никуда, на что князь усмехнулся.

— Знаю. И я рад за тебя. Но пара толковых сыновей — счастье для рода, а не страны, — Князь помолчал. — Мы с тобой уходим, Ли. Я — сейчас. Ты — позже. И когда мы уйдём, останутся только они. Молодые. И вот тогда и выяснится, правильно ли мы щурились. — Он протянул руку и коснулся карты — старой, выцветшей, с пометками, сделанными много лет назад. — Два одноглазых зверя, — повторил он тихо. — Тигр и лис. Нам не дано узреть будущее, сколько бы мы ни щурились. Но, может быть, те, кто придёт после нас, родятся с двумя глазами.

— Дай-то небо, — сказал Ли Хунчжан.

Принц Гун кивнул и убрал руку с карты. Потом вдруг усмехнулся — невесело, но и без горечи — и протянул Ли Хунчжану руку.

— Прощай, Ли.

Ли Хунчжан пожал её — крепко, по-мужски.

— До встречи, князь.

— До встречи. Где-нибудь в лесу, где одноглазые звери умирают в одиночку.

Ли Хунчжан вышел из кабинета и остановился в коридоре. Он думал о том, что только что попрощался с человеком, который был частью его жизни почти тридцать лет. Союзник. Соперник. Почти друг. Они вместе свергали регентов, вместе подавляли тайпинов, вместе спорили о реформах. И теперь один уходил, а второй оставался — держать оборону.

Он думал о сыне. О том, что принц Гун сказал: «Он сделает то, что мы не смогли». И впервые за долгое время ему захотелось верить в будущее. Не просто планировать его — верить.

За окнами падал первый снег — ранний, октябрьский, ещё не зимний, но уже холодный. Ли Хунчжан вышел под снег и пошёл к карете. Завтра его ждали заводы, бумаги и бесконечные споры с консерваторами. Но сегодня он думал о том, что даже одноглазые звери иногда видят свет. Особенно когда этот свет зажигают их дети.

Конец первой книги