Зима в том году выдалась мягкой. Снег выпал только в начале декабря — лёгкий, пушистый, — и тут же растаял, оставив после себя запах мокрой земли и прелых листьев. Старый абрикос во дворе стоял голый, но на кончиках ветвей уже угадывались будущие почки — до весны было ещё далеко, а дерево уже готовилось цвести.

А-Шу вернулся с тренировки затемно. Рота сегодня отрабатывала ночные перестроения, и он продрог до костей — февральский ветер, пусть и не такой злой, как в Тяньцзине, всё равно пробирался под халат. Он вошёл в дом, ожидая тишины, но из гостиной доносился свет и голос — Чэнь Юэ читала вслух.

Она сидела у камина, закутавшись в тёплый плащ, с газетой в одной руке и чашкой чая в другой. Живот её уже округлился — пятый месяц пошёл, — но двигалась она всё так же легко, словно не замечала собственной тяжести. Увидев мужа, она отложила газету и улыбнулась.

— Замёрз? Иди к огню. Я сейчас чай налью.

Он сел рядом, протянул руки к камину и почувствовал, как тепло медленно возвращается в пальцы. Чэнь Юэ налила ему чай, пододвинула чашку и снова взялась за газету.

— Что пишут? — спросил он, вдыхая аромат свежего жасминного чая.

— Французы опять требуют уступок в Тонкине. Пишут, что дело идёт к войне. — Она перевернула страницу. — Твой отец выступает против. Говорит, что мы не готовы.

— Он всегда так говорит, — пожал он плечами.

— Может, он прав. — Она опустила газету и посмотрела на него. — Если война начнётся, тебя призовут?

— Меня не надо призывать. Я сам пойду. — сделав глоток, сказал А-Шу и посмотрел на поджавшую губы Чэнь Юэ.

— Знаю. — Она вздохнула. — Поэтому и спрашиваю. — Он хотел сказать что-то успокаивающее, но не успел. Чэнь Юэ вдруг взяла его руку и положила себе на живот — туда, где под тёплой тканью халата билась новая жизнь. — Он сегодня толкался, — сказала она тихо. — И так весь день, как будто он тренируется.

А-Шу замер, чувствуя под ладонью слабые, едва уловимые толчки. Его ребёнок. Уже живой, уже двигающийся, уже требующий места в этом мире.

Они хоть и ждали этого, но когда повитуха впервые сказала Чэнь Юэ, что она понесла, оба растерялись. А-Шу помнил тот день: он вернулся с плаца, уставший и потный, а она сидела на крыльце с таким лицом, будто увидела призрака. «У нас будет ребёнок», — сказала она, и он сначала не поверил. Потом сел рядом, взял её за руку, и они долго молчали — не потому что не радовались, а потому что не могли осознать этой новости. Это оказалось слишком большим для двух людей, которые привыкли к опасностям и потерям, но не привыкли к счастью.

Первые месяцы были трудными. Чэнь Юэ мучилась тошнотой по утрам, худела, хотя должна была набирать вес, и злилась на себя за слабость. А-Шу просыпался по ночам от каждого её движения и лежал, глядя в потолок, думая о том, справится ли он? В те дни А-Шу даже допустил странную мысль, что грядущая война, будет она или нет, для него гораздо понятней, чем отцовство.

Там были враги и союзники, карты и тактика, приказы и исполнение. Все привычно, четко и знакомо. А здесь — крошечное существо, которое ещё даже не родилось, но уже перевернуло весь их с Чэнь Юэ быт. Что он мог ему дать? Чему научить? Как защитить?

А потом живот начал расти, и Чэнь Юэ расцвела. Тошнота прошла, слабость отступила, и она снова стала собой — только мягче, спокойнее, словно что-то внутри неё наконец встало на место. Она часами сидела у камина, положив руки на живот, и разговаривала с ребёнком — тихо, вполголоса, чтобы никто не слышал. А-Шу однажды застал её за этим и остановился в дверях, не решаясь войти. Она рассказывала их будущему сыну о том, какой у него отец. «Он сильный, — говорила она. — И умный. И упрямый. Ты будешь на него похож. Только, пожалуйста, будь чуть-чуть поспокойнее».

Он тогда улыбнулся и вошёл, делая вид, что ничего не слышал. Но с того дня что-то изменилось. Он перестал бояться. Вернее, страх никуда не ушёл — но теперь рядом с ним появилось что-то ещё. Ожидание. Предвкушение. Тихая, спокойная радость от того, что скоро их станет трое.

— Сильный, — сказал он, и голос его дрогнул. — Весь в мать.

— Нет. — Она покачала головой. — В отца. Ты тоже не умеешь сидеть на месте. — хи-хикнула она, легонько ткнув А-Шу указательным пальцем в лоб.

Они замолчали. В камине потрескивали дрова, за окном кружил редкий снег. А-Шу держал руку на её животе и думал о том, что война — не вопрос «если», а вопрос «когда». Что к тому времени, как его сын родится, он, возможно, будет уже далеко отсюда. Дурное предчувствие появившееся в последнее время от чего-то не давало ему вздохнуть спокойно, хоть сейчас, прямо сейчас ничего такого и не происходило.

— Я хочу назвать его Цзинъюань, — сказала Чэнь Юэ, прерывая его мысли. — Если будет мальчик.

— Цзинъюань… — повторил А-Шу. — «Почитающий исток». Хорошее имя.

— Это из «Ши цзина». «Почитающий исток, пьющий из чистого ручья». — Она чуть улыбнулась. — Что, не думал, что я знаю классиков?

— Знаешь-знаешь, — усмехнулся А-Шу, — Я давно перестал думать, что ты чего-то не знаешь.

— Вот и правильно. Потому что я знаю все и обо всем. — Самодовольно заявила она, накрыв его руку своей. — Цзинъюань. Пусть будет мальчик. Пусть будет похож на тебя.

— Лучше на тебя. Ты красивее.

Она рассмеялась — впервые за вечер, — и от этого смеха в доме стало теплее. А-Шу обнял её, прижал к себе и закрыл глаза. Завтра он снова будет на плацу, снова будет гонять роту до седьмого пота, снова будет читать сводки из Тонкина. Но сегодня, здесь, у камина, не было ни войны, ни политики. Только он, она и ребёнок, который ещё не родился, но уже носил имя.

Цзинъюань. «Почитающий исток». Тот, кто будет помнить, откуда он пришёл.

* * *

Неделей позже, в казарме, Дашу и Сяошу сидели за тем же грубо сколоченным столом и спорили до хрипоты. Лю, как всегда, молчал, но по его лицу было видно, что он внимательно слушает.

— Я тебе говорю, это не сработает! — Дашу хлопнул ладонью по столу. — Винтовка бьёт на четыреста шагов, но на таком расстоянии ты уже не видишь, куда попал. Это как в темноте плеваться — может, попадёшь, а может, и нет.

— А если не на четыреста? — спросил Сяошу, разглядывая винтовку, которую он вертел в руках. — Если ближе? Скажем, на двести шагов. И не залпом, а один выстрел. Один стрелок. Одна цель.

— Зачем? У нас есть залповый огонь. Есть Гатлинг. Зачем нам один стрелок?

— А ты представь. — Сяошу отложил винтовку и взял со стола яблоко, которое до этого чистил. — Вот идёт вражеский офицер. Не важно, француз, японец или кто ещё — тот, кто командует. Он встал на холме, смотрит в бинокль, отдаёт приказы. Ты можешь достать его залпом? Можешь. Но пока ты дашь команду, пока солдаты прицелятся, он уже уйдёт. А теперь представь, что у тебя есть человек, который умеет стрелять лучше всех. Он видит этого офицера, ложится, прицеливается — и одним выстрелом снимает его. Без залпа, без шума, без предупреждения.

Дашу замолчал. Он смотрел на яблоко в руке Сяошу так, будто это была голова вражеского командира.

— И как ты найдёшь такого человека? — спросил он наконец. — Кто у нас так стреляет?

— Я, — сказал Сяошу, даже немного обиженно. — Я не лучший в рукопашной, ты знаешь. Лю меня укладывает за пять секунд. Но на стрельбище я кладу все мишени с трёхсот шагов. А если дать мне винтовку получше и время на подготовку — я смогу и с четырёхсот.

Лю, сидевший в углу, медленно кивнул. Это была правда: в рукопашной Сяошу уступал и Дашу, и Лю, и половине роты. Но на стрельбище ему не было равных.

— Ладно, — сказал Дашу после долгой паузы. — Попробуем. Но винтовку я тебе достану. И патроны — лучшие, какие есть. И позицию ты будешь выбирать так, чтобы если что — мы могли тебя прикрыть. Понял?

— Понял.

— И командиру пока не говорите. Сначала испытаем. Если получится — тогда и покажем. Если нет — пусть думает, что мы просто тренировались.

— Он узнает, — сказал Сяошу, хмыкнув.

— Конечно, узнает. Он всегда всё узнаёт. Но…

— И что же я должен не узнать? — раздался голос от входа.

Все трое обернулись. В дверях казармы стоял А-Шу. Он вошёл бесшумно — как всегда, — и теперь стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на них с тем особым выражением, которое не предвещало ничего хорошего. Или наоборот — чего-то очень хорошего.

— Командир, мы… — начал Дашу.

— Я слышал. — А-Шу подошёл к столу и взял яблоко, которое Сяошу так и не доел. — Один стрелок. Одна цель. Без залпа, без шума. — Он откусил яблоко. — И как давно вы это придумали?

— Только что, — честно ответил Сяошу.

— И уже назначили себя снайпером?

— Кем?

— Снайпером. — А-Шу произнёс это слово на английском — sniper, — и трое переглянулись. — Так называют таких стрелков в Европе. От слова snipe — болотная птица. Маленькая, быстрая, незаметная. Чтобы попасть в неё, нужно быть очень хорошим стрелком. — Он помолчал, глядя на Сяошу. — Значит, ты у нас снайпер.

— Я просто хорошо стреляю, — сказал Сяошу, немного обескураженный от лекции командира.

— Этого мало. Снайпер — это не просто хороший стрелок. Это человек, который умеет выбирать позицию, маскироваться, ждать часами. Он работает не в строю — он работает один. Или в паре с наводчиком. Наводчик наблюдает, считает расстояние, поправляет на ветер. Стрелок стреляет. Они действуют вместе. — он говорил, прожевав яблоко, аДашу присвистнул.

— Ты так говоришь, будто уже видел таких.

А-Шу на мгновение замер. Он действительно видел таких — не здесь, не в этой жизни, а там, в прошлой, которая проступала в его памяти смутными образами. Снайперы в странной пятнистой форме, с винтовками, на которых крепились настоящие оптические прицелы. Люди, способные поразить цель с расстояния в полтысячи шагов. Как он мог забыть о них? Как эта мысль не пришла ему в голову раньше, когда он вспоминал тактику малых групп, рассыпной строй, движение цепью? Снайперы были таким же очевидным следующим шагом — а он упустил его из виду. Занятый подготовкой роты, экзаменами, свадьбой, он ни разу не вспомнил о них. И вот теперь трое его друзей заново изобрели то, что он должен был придумать сам. Хотя… может, оно и к лучшему?

— Читал, — коротко ответил он. — У одного иностранца. Прусский офицер описывал отряды стрелков, которые работали против французов в последнюю войну. Назывались «егеря». Стреляли из винтовок с улучшенным прицелом, выбирали цели сами. Очень эффективно.

— И что? — спросил Дашу, хоть и поддержавший друга, но сохраняющий скепсис. — Нам тоже такое нужно?

— Нужно. Но не один стрелок. Отделение. — А-Шу взял со стола стреляную гильзу с мелом внутри и начал чертить ею на доске, висевшей на стене. — Двенадцать человек. Шесть стрелков, шесть наводчиков. Работают парами. Стрелок ведёт огонь, наводчик наблюдает и корректирует. В бою такое отделение может снять всех вражеских офицеров и расчёты орудий за несколько минут. А потом исчезнуть, как будто их и не было.

Трое переглянулись. На лицах Дашу и Сяошу читалось изумление. Лю, как всегда, молчал, но в его глазах горел тот самый огонёк.

— Двенадцать человек, — повторил Дашу. — Где мы их возьмём?

— Подготовим. У нас есть рота. Сто пятьдесят человек. Неужели среди них не найдётся шестерых, которые стреляют лучше остальных?

— Найдётся, — сказал Сяошу. — Я знаю троих. Один из новобранцев — бывший охотник из Хэнани. Он бьёт белку в глаз с пятидесяти шагов.

— Вот с него и начнём. — А-Шу повернулся к Сяошу. — Ты — первый стрелок. Подберёшь себе наводчика из тех, кому доверяешь. Остальных найдём вместе. Тренировки — отдельно от роты. Патроны я выбью у майора Чжоу. И ещё — нужны прицелы. Настоящие.

— Трубки? — спросил Дашу.

— Лучше линзы. Я напишу отцу. Может, удастся достать через шанхайских купцов. — Он оглядел троих. — Если получится, у нас будет первое снайперское отделение в Хуайской армии. А может, и во всей империи.

— Звучит гордо, — сказал Дашу.

— Звучит опасно, — поправил Лю. Это было первое слово, которое он произнёс за весь вечер. И, как всегда, в точку.

— Опасно, — согласился А-Шу. — Но война — это вообще опасно. А мы будем к ней готовы. — Он взял со стола кружку с остывшим чаем и поднял её. — За снайперов. Чтобы у них был острый глаз и твёрдая рука.

— За снайперов, — подхватили трое.

И выпили. Чай был холодным, но это не имело значения. В старой казарме, пахнущей ружейным маслом и сосновыми дровами, только что родилось то, чего ещё не было ни в одной армии Китая. И четверо друзей знали: это изменит всё.

* * *

На следующий день начались испытания.

А-Шу выделил для снайперского отделения дальний край стрельбища — туда, где мишени стояли не ровными рядами, как для обычных стрельб, а были разбросаны по склону на разном расстоянии: одна у кустов, другая у камня, третья наполовину скрыта за стволом старой сосны. Не удобные квадратные щиты, а нечто похожее на настоящие цели — неровные, неудобные, прячущиеся в тени.

Первыми на стрельбище вышли Сяошу и его наводчик — молодой парень из новобранцев по имени Сюэ, бывший охотник из Хэнани, тот самый, что бил белку в глаз с пятидесяти шагов. Он был молчалив, почти как Лю, но в обращении с винтовкой чувствовалась врождённая сноровка — не выученная, а впитанная с детства, когда оружие для человека не инструмент войны, а способ добыть еду.

— Давай, — сказал А-Шу, отходя в сторону. — Твоя цель — вон тот щит у сосны. Триста шагов. Наводчик считает расстояние и поправку на ветер. Стрелок стреляет. Работаете вместе.

Сяошу лёг на землю, пристроил винтовку на сошки — две палки, связанные верёвкой, которые он смастерил накануне вечером. Сюэ лёг рядом, достал из-за пазухи медную трубку — ту самую, что они нашли у горного охотника, — и приставил к глазу.

— Триста двадцать, — сказал он. — Ветер слева, слабый. Бери на полпальца правее.

Сяошу прицелился. Выдохнул. Нажал на спуск. Выстрел грохнул, и пуля ушла в склон на добрых два шага левее мишени.

— Мимо, — констатировал Дашу, стоявший за спиной.

— Ветер, — сказал Сяошу сквозь зубы. — Я не учёл.

— А ты учти.

Второй выстрел. Пуля взбила землю перед мишенью — на полшага ниже.

— Третий.

Третий выстрел попал в край щита. Не в центр, но попал. Сяошу опустил винтовку и выдохнул.

— Три выстрела на одну мишень, — сказал он с горечью. — В бою мне не дадут трёх попыток.

— Правильно, — ответил А-Шу, опустив бинокль. — Поэтому мы и тренируемся. Давай ещё. Теперь — четыреста шагов. Вон та мишень у камня.

На четырёхстах шагах дело пошло хуже. Медная трубка, которую Сюэ держал у глаза, давала лишь приблизительное увеличение. Ветер на таком расстоянии был уже не «слабым» — он менялся каждые несколько секунд, и предсказать его становилось почти невозможно. Сяошу сделал пять выстрелов — и попал лишь раз.

— Не годится, — сказал он, откладывая винтовку. — Трубка не помогает. Она только мешает.

— Не трубка мешает, — возразил Сюэ, впервые за всё время подав голос. — Прицел. У нас нет нормального прицела. У моего отца был старый английский штуцер с диоптрическим прицелом. Он бил на пятьсот шагов. Я видел.

— И где нам его взять? — спросил Дашу.

— Нигде, — ответил А-Шу, вздохнув. — Пока. Я написал отцу. Может, к лету что-то привезут. А пока — работаем с тем, что есть.

И они начали работать с тем, что было.

День за днём, с рассвета до темноты, Сяошу и Сюэ лежали на холодной земле, пристреливаясь к мишеням на разном расстоянии. Они учились считать шаги на глаз, определять ветер по дыму от костра, который разводили на краю стрельбища, учитывать влажность воздуха и угол наклона. Всё это было новым — никто в Хуайской армии не учил стрелков работать на таких расстояниях. Даже Лао Чжан, старый ветеран, пришедший не одну войну, однажды посмотреть на стрельбы, покачал головой и сказал: «Я таких стрелков не видел. Это что-то новое».

К концу первой недели Сяошу стабильно попадал в мишень с трёхсот шагов. К концу второй — с трёхсот пятидесяти. На четвёртой сотне всё ещё мазал, но уже реже.

Параллельно А-Шу отбирал остальных. Из ста пятидесяти человек роты он выбрал ещё десятерых — пятерых стрелков и пятерых наводчиков. Критерий был простым: три выстрела по мишени с двухсот шагов. Если все три попадали в круг размером с человеческую голову — брали в снайперы. Если нет — возвращались в строй.

Из пятерых стрелков трое были ветеранами, помнившими ещё первые операции в Хэнани. Двое — новобранцами, которых Сяошу отобрал лично. Один из них, молодой парень по имени Линь, на первых же испытаниях показал результат лучше, чем у самого Сяошу: три выстрела, три попадания, все в центр мишени. Дашу, наблюдавший за стрельбой, присвистнул.

— Ты где так научился? — спросил он.

— В горах, — коротко ответил Линь. — У нас там каждый умеет стрелять. Кто из лука, кто из нарезной винтовки. Иначе не выживешь.

Наводчиков подбирали иначе. Здесь нужен был не меткий глаз, а способность считать, наблюдать и молчать. Хороший наводчик — это тот, кто не задёргается, когда рядом свистят пули. Кто сможет спокойно сказать: «Ветер изменился, бери на палец левее» — даже когда вражеская цепь идёт в атаку.

Сюэ, наводчик Сяошу, оказался именно таким. На пятый день испытаний, когда А-Шу устроил учебную атаку на позицию снайперов — с криками, стрельбой холостыми и дымовыми шашками, — Сюэ ни разу не дрогнул. Он лежал рядом с Сяошу и тихо говорил: «Пятьдесят шагов до левого фланга. Офицер. Бери его». И Сяошу справилялся.

К концу месяца снайперское отделение было сформировано. Шесть пар — двенадцать человек, — которые тренировались отдельно от роты, по своим, особым программам. Они учились маскироваться, зарываться в землю, часами лежать неподвижно, ожидая цель. Они учились дышать так, чтобы не сбивался прицел. Учились работать в паре, понимая друг друга без слов — по одному движению бровей, по одному взгляду.

А-Шу смотрел на них и думал о том, что ещё месяц назад ничего этого не было. Что трое его друзей, споря за кружкой чая, случайно изобрели то, что он сам должен был вспомнить. И что теперь у его роты есть оружие, которого нет ни у кого.

Однажды вечером, после особенно удачной тренировки, Дашу подошёл к нему и сказал:

— Знаешь, командир, а ведь это всё из-за яблока.

— Что? — не понял А-Шу.

— Ну, Сяошу когда спорил, он яблоко чистил. И вертел его в руках. Как мишень. Я тогда подумал: если он попадёт в яблоко с трёхсот шагов, я поверю в эту затею. А он попал. Правда, с четвёртого раза. Но попал.

— С четвёртого? — А-Шу усмехнулся. — А этот хвастун сказал, что с первого.

— Врёт. С первого он промазал. Но ты ему не говори, что я проболтался.

— Не скажу. — А-Шу посмотрел на стрельбище, где в сгущающихся сумерках Сяошу и Сюэ всё ещё сидели у мишеней, обсуждая что-то. — Пусть думает, что он лучший. Ему это помогает.

— Так-то он и есть лучший, — сказал Дашу, пожав плечами. — Просто ещё не до конца это понял.

А-Шу кивнул. Здесь, на краю стрельбища, среди запаха пороха и сосновой смолы, его люди учились тому, чего ещё не знал никто. Не только в Империи. Но и, возможно, в мире!

* * *

Вечером того же дня А-Шу вернулся домой позже обычного. Чэнь Юэ уже спала — в гостиной горела только одна свеча. Он тихо прошёл в спальню, снял халат и лёг рядом с ней, стараясь не разбудить. Она что-то пробормотала во сне и придвинулась ближе, положив голову ему на плечо. Он закрыл глаза.

Война ещё не началась, но уже висела в воздухе — как гроза, которая собирается над горами, но никак не разразится. Французы усиливали давление в Тонкине, газеты писали о возможной эскалации, а Ли Хунчжан слал из Тяньцзиня короткие письма: «Готовьтесь. Возможно, скоро». Когда «скоро» наступит, А-Шу не знал. Может быть, через месяц. Может быть, через полгода. Но он знал одно: когда это случится, его рота — и снайперское отделение, которое они создали из ничего, — пойдёт в бой.

Цзинъюань должен был родиться летом. Если мальчик — он будет «Почитающим исток». Если девочка — имя выберет Чэнь Юэ, как они договорились.

А-Шу положил руку на её живот и почувствовал слабый толчок. Его сын — или дочь — бодрствовал, двигался, требовал места в этом мире.

«Я вернусь, — мысленно пообещал он. — Обязательно».

За окном кружил редкий снег — возможно, последний этой зимой. Старый абрикос во дворе стоял голый, но на кончиках ветвей уже набухли почки. До весны оставалось неделя. А до войны — неизвестно сколько.

Постепенно он стал засыпать, держа руку на животе жены, думая лишь о том, что хочет как можно скорее увидеть их с Чэнь Юэ малыша.

«Твой папа ждет тебя» — стало последней мыслью, которая посетила его сонный мозг, перед тем как окончательно уйти в мир грез.

Сноски

¹ «Ши цзин» (詩經, «Книга песен») — один из древнейших памятников китайской литературы, собрание поэтических текстов XI–VI веков до н. э. Входит в конфуцианский канон. Чэнь Юэ цитирует строку о «почитающем исток, пьющем из чистого ручья», объясняя значение имени Цзинъюань.

² Цзинъюань (敬源) — имя, которое Чэнь Юэ и А-Шу выбирают для будущего сына. Состоит из двух иероглифов: «цзин» (敬) — «почитать, уважать» и «юань» (源) — «исток, источник». Полностью — «Почитающий исток». В контексте семьи Ли это имя имеет особый смысл: помнить, откуда ты пришёл.

³ Снайпер (англ. sniper) — военный термин, который А-Шу произносит на английском языке, объясняя его происхождение от слова snipe (болотная птица). В 1884 году это слово ещё не вошло в широкий обиход даже в европейских армиях. А-Шу знает его из своей «второй памяти».

⁴ Егеря (нем. Jäger) — лёгкая пехота в прусской и других европейских армиях, специализировавшаяся на меткой стрельбе и действиях в рассыпном строю. А-Шу ссылается на прусского офицера, описывавшего их тактику — это отсылка к реальным военным реформам середины XIX века.

⁵ Диоптрический прицел — механический прицел с отверстием (диоптром), повышающий точность стрельбы по сравнению с открытым прицелом. В 1880-х годах такие прицелы уже использовались на некоторых европейских винтовках, но в Китае были редкостью. Сюэ упоминает «старый английский штуцер» своего отца — такой мог попасть в Китай через торговцев.

⁶ Штуцер (от нем. Stutzen) — укороченное нарезное ружьё, предшественник винтовки. В середине XIX века штуцера с диоптрическими прицелами использовались охотниками и некоторыми армейскими стрелками в Европе. Упоминание Сюэ о штуцере его отца — бытовая деталь, показывающая, что даже в китайской глуши иногда встречалось хорошее иностранное оружие.

⁷ Хэнань (河南) — провинция в центральном Китае, где рота А-Шу проводила одну из первых операций против банды. Сюэ, наводчик Сяошу, — бывший охотник из Хэнани.

⁸ Сошки — импровизированная опора для винтовки, которую Сяошу мастерит из двух палок, связанных верёвкой. В европейских армиях сошки для стрельбы лёжа начнут применяться позже, а здесь они появляются как результат самостоятельных экспериментов.

⁹ Трубка медная — самодельный оптический прибор, который Сюэ использует как примитивный прицел. В реальной истории оптические прицелы только начинали появляться в 1880-х годах и были чрезвычайно дороги. Идея приспособить для этой цели подзорную трубу или её фрагмент вполне реалистична для изобретательных солдат.