В день сватовства, господин Чэнь принял их в главном зале. Это был сухощавый человек лет пятидесяти с острым взглядом и сдержанными манерами. Он держался вежливо, но без подобострастия, давая понять: здесь, в этом доме, он — хозяин, и никакой наместник Чжили не заставит его поступиться интересами дочери. Госпожа Чэнь сидела чуть поодаль, сложив руки на коленях, и молча изучала А-Шу. И, может быть ему показалось, но за тканевой занавеской явно стоял кто-то третий.

Юэ, как и обещала, сидела тихо. Только глаза её блестели, перебегая с одного взрослого на другого, и пальцы нервно теребили край рукава. Перед ней стояла нетронутая чашка с чаем — она так боялась что-то упустить, что забыла о ней. Рядом с Юэ сидела Фу Хуамей— супруга дяди, которая специально приехала из своего крыла поместья, чтобы поддержать племянника в такой важный день.

Госпожа Фу была женщиной немолодой, но сохранившей в лице ту особую мягкость, которая с годами не исчезает, а только становится заметнее. Круглое, приветливое лицо, чуть тронутое морщинками у глаз — не от возраста, а от привычки улыбаться. Она была из небогатой помещичьей семьи из соседнего уезда, и Ли Чжаоцин женился на ней по любви, а не по расчёту — случай для клана Ли почти исключительный. Детей кроме Цзинфана у них не было, и всю свою нерастраченную материнскую теплоту она годами дарила А-Шу с Цзинфанем — то пирожки пришлёт, то тёплый шарф, то просто зайдёт вечером спросить, как дела. Сейчас она сидела рядом с Юэ, время от времени легонько касалась её плеча, чтобы успокоить, и смотрела на А-Шу с той особой гордостью, с какой смотрят на выросших детей.

— Не волнуйся, — шепнула она Юэ, когда та в очередной раз теребила рукав. — Твой брат справится.

— Я не волнуюсь, — прошептала Юэ в ответ. — Я переживаю. Это разные вещи.

Госпожа Фу тихо рассмеялась и погладила её по голове. А в центре зала, за низким столом, уже расселись все, кому предстояло говорить и слушать. Слуги бесшумно наполнили чашки, и Цзинфан, обведя взглядом собравшихся, поднялся первым.

— Господин Чэнь. Мой отец просил передать, что он сожалеет, что не может присутствовать лично. Государственные дела не отпускают его из Тяньцзиня. Но он уполномочил меня представлять его интересы. И его мнение таково: он одобряет этот союз. Всецело. Ваша дочь — достойная партия для моего брата, и клан Ли будет рад принять её в свою семью.

Цзинфан говорил с той особой интонацией, которую выработал за годы работы в секретариате: уверенно, спокойно, без заискивания. Господин Чэнь выслушал его и перевёл взгляд на А-Шу.

— Итак, молодой господин Ли. Вы просите руки моей дочери.

— Да, господин Чэнь.

— Я знаю, кто ваш отец. — Он помолчал. — И я знаю, кто вы. Шоубэй Хуайской армии. Цзюйжэнь. Командир отдельной роты. Всё это внушает уважение. Но вы должны понимать: я отдаю дочь не за имя. Я отдаю её за человека. И я хочу знать, что её будущее будет обеспечено.

А-Шу ожидал этого вопроса. Он достал из рукава заранее подготовленный документ — смету своих доходов и имущества.

— Жалованье шоубэя — тридцать пять лян в месяц. Кроме того, я имею долю в двух торговых предприятиях, которые приносят ещё около двадцати лян ежемесячно. — сказал он, умолчав, что еще вчера ничего такого у него не было. Это был отцовский подарок на помолвку, — Дом, в котором мы будем жить, — часть поместья клана Ли в Аньхое, он записан на моё имя распоряжением наместника. На первое время этого достаточно. В будущем я намерен сдать столичный экзамен и получить степень цзиньши, что откроет путь к более высоким должностям.

Господин Чэнь изучил документ. Передал жене. Та пробежала глазами по строкам и чуть заметно кивнула.

— Это всё хорошо, — сказал господин Чэнь. — Но вы — военный. Ваша служба связана с риском. Что будет с моей дочерью, если с вами что-то случится?

— В этом случае она останется под защитой клана Ли. У неё будет крыша над головой, средства к существованию и положение вдовы офицера, которое не позволит никому относиться к ней пренебрежительно. Кроме того, я намерен оформить на её имя часть своего имущества — независимо от того, что случится со мной.

Господин Чэнь долго молчал. Потом перевёл взгляд на Ли Чжаоцина.

— Вы — старший из присутствующих. Что вы скажете, сосед?

— Я скажу, — ответил дядя, не торопясь, — что этот человек — лучший из всех, кого я знаю. Он прошёл путь, который не пожелал бы и врагу. Он честен, умён и упрям. Он будет хорошим мужем. А если нет — я лично с него спрошу. — сказал он со строгостью в голосе, а господин Чэнь усмехнулся — впервые за весь разговор.

— Хорошо. Теперь о калыме. — Он назвал сумму: сто пятьдесят лян серебром, из которых половина деньгами, а половина — товарами: шёлк, зерно, две головы скота. Сумма была не завышенной — ровно такой, чтобы показать: его дочь ценят, но не продают.

А-Шу, который ожидал большего, выдохнул про себя и кивнул. Цзинфан, сидевший рядом, едва заметно толкнул его локтем: мол, легко отделался.

— Мы согласны, — сказал Ли Чжаоцин, переглянувшись с сыном и племянником. — Свадьбу предлагаем играть в праздник середины осени. Время благоприятное, семья соберётся.

— Принимаю, — ответил господин Чэнь, а госпожа Чэнь поднялась и впервые за всё время заговорила:

— Берегите её. Она у нас одна.

— Я знаю, госпожа Чэнь. Обещаю.

На этом официальная часть закончилась. Подали ещё чаю, и разговор перешёл в менее формальное русло. Господин Чэнь расспрашивал о роте, о Гатлинге (о котором уже ходили слухи по всей округе), о видах на урожай в этом году. А-Шу отвечал подробно и честно. Он чувствовал, что экзамен сдан — не тот, что сдают в Нанкине, но не менее важный.

Когда они вышли во двор, Цзинфан хлопнул его по плечу.

— Ну вот. Теперь ты почти женат.

— Почти?

— До свадьбы ещё месяц. Успеешь передумать.

— Не дождёшься.

В этот момент их нагнала Юэ. Она выскочила из дома вслед за госпожой Фу и, забыв о всяком этикете, схватила А-Шу за рукав.

— Ну что? Ты доволен?

— Доволен, — ответил он, глядя на сестру сверху вниз. — А ты? Не жалеешь, что приехала?

— Ни капли! — Она просияла. — Я теперь знаю, как сватаются. Это очень интересно. Особенно когда дядя сказал «я лично с него спрошу». У господина Чэня было такое лицо, будто он не ожидал.

— Никто не ожидал, — усмехнулся подошедший Цзинфан. — Дядя у нас мастер коротких речей.

— И правильных, — добавил Ли Чжаоцин, появляясь следом. Он взял жену под руку и оглядел племянников. — Ну что, молодёжь? Обратно в поместье? Завтра начнём готовиться к свадьбе.

— А можно я ещё побуду? — спросила Юэ. — Я хочу посмотреть сад. Госпожа Фу говорила, что здесь есть старый пруд с золотыми рыбками.

— Там сейчас нет рыбок, — ответил А-Шу. — Осенью их переносят в дом. Но пруд красивый. Проводить?

— Я сама! — Она уже бежала по дорожке, и госпожа Фу с мягкой улыбкой покачала головой.

— Вся в тебя, — сказала она мужу. — Такая же неугомонная.

— Почему сразу в меня? — притворно возмутился Ли Чжаоцин. — Может, она в брата? Посмотри на Жунцзы — он в её возрасте тоже ни минуты на месте не сидел.

— Он и сейчас не сидит, — заметил Цзинфан.

А-Шу ничего не ответил. Он смотрел, как Юэ, добежав до пруда, наклонилась над водой и что-то высматривает среди опавших листьев. Потом перевёл взгляд на дом Чэней, где за одним из окон горел свет. Где-то там, в своей комнате, сидела женщина, которая через месяц станет его женой. И он знал: что бы ни случилось дальше, этот день останется с ним навсегда.

* * *

Вечером после сватовства А-Шу не пошёл в дом. Вместо этого он направился к казарме — длинному приземистому зданию на восточном краю поместья, которое когда-то было складом для зерна, а теперь стало домом для ста пятидесяти человек его роты. Старые балки ещё хранили запах пшеницы, но к нему давно примешались другие запахи — ружейного масла, кожи, солдатского пота и сосновых дров из печи, которую топили круглый год.

Вдоль стен тянулись двухъярусные нары, застеленные серыми одеялами — аккуратно, по-военному, без единой складки. У входа, на деревянных колышках, висели винтовки Тяньцзиньского арсенала — стволами вниз, чтобы не попадала пыль. В углу, на отдельном столе, покрытом промасленной тканью, покоился Гатлинг — Дашу лично смазывал его каждую неделю, даже когда оружие не использовали. На стенах висели учебные схемы, нарисованные углём прямо на досках: построение цепи, фланговый охват, движение малых групп.

Когда А-Шу вошёл, в казарме было тихо. Солдаты уже поели и занимались кто чем: чистили оружие, играли в кости, перешивали форму. Дашу, Сяошу и Лю сидели в дальнем углу за грубо сколоченным столом. Перед ними стоял чайник и три жестяные кружки. Увидев командира, Дашу привстал.

— Командир? Что-то случилось?

— Ничего. — А-Шу подошёл и сел на свободную табуретку. — Разговор есть.

Сяошу отложил нож, которым чистил яблоко. Лю, как всегда, ничего не сказал, но повернул голову и внимательно посмотрел на А-Шу.

— Я женюсь, — сказал А-Шу немного смущенно. — В праздник середины осени. Вы трое приглашены. Без вас я бы не дошёл до этого дня. — он говорил, а Дашу крякнул и расплылся в улыбке.

— Ну наконец-то! А то мы уж думали, что ты до старости будешь тянуть!

— Все так говорили, — усмехнулся А-Шу. — Но я не об этом.

Он помолчал, обвёл взглядом троих — своих первых соратников, тех, кто начинал с ним ещё на берегу реки, когда у них не было ничего, кроме палок и старой пищали.

— Вы знаете меня как А-Шу. Вы знаете, что я вырос в этом поместье, что меня взял в дом господин Ли, что я учился, тренировался и стал командиром. Это всё правда. Но не вся.

Дашу перестал улыбаться. Сяошу медленно положил яблоко на стол. Лю сидел неподвижно. — Моё настоящее имя — Ли Жунцзы, — сказал А-Шу, выдохнув. — Я сын Ли Хунчжана. Не приёмный. Не дальний родственник. Родной. От первой жены, госпожи Чжоу. Меня прятали с рождения. Сначала в горной деревне, потом в Нанкине, потом здесь. Никто не должен был знать. Но через месяц я женюсь. И вы должны знать, за кем идёте.

В казарме повисла тишина. Где-то в дальнем углу звякнула кружка, и солдаты, сидевшие неподалёку, замерли, прислушиваясь. Дашу медленно поднялся. Его лицо выражало сложную гамму чувств — не гнев, не обида, а какое-то ошеломлённое осознание.

— Ты… — он запнулся. — Ты сын наместника? Того самого Ли Хунчжана?

— Да. — обречённо кивнул он друзья, ожидая дальнейшей реакции.

— Мы с тобой чинили сети. Ты сидел с нами на берегу. Я учил тебя говорить по-нашему. Я думал, ты просто парень из поместья, который хорошо дерётся. А ты… — Он осёкся и вдруг расхохотался — хрипло, но без злобы. — Ты сын Ли Хунчжана! Командующего Хуайской армией! Величайшего из живущих аньхойцев!

— Я тот, кого вы знаете, — спокойно ответил А-Шу. — Имя ничего не меняет.

— Меняет! — Дашу шагнул вперёд и вдруг хлопнул его по плечу так, что А-Шу покачнулся. — Конечно, меняет! Ты — господин! А мы с тобой… — Он снова осёкся, не находя слов. Вместо него заговорил Сяошу:

— Ты пришёл к нам, когда мы были никем. Сидел с нами, говорил на нашем диалекте, учил нас всему. Ты не держался как господин. Ты держался как свой. И сейчас ты пришёл и сказал правду. — Он помолчал. — Я иду за тобой. Как шёл всегда.

Лю ничего не сказал. Он просто взял свою кружку и подвинул её к А-Шу — жест, который в их роте означал высшую степень доверия.

А-Шу принял кружку и сделал глоток. Чай был холодным и горьким, но сейчас это не имело значения.

— На свадьбе вы будете как мои братья, — сказал он, держа кружку в руках. — Как равные. Вы заслужили это.

— А нас не прогонят? — с сомнением спросил Дашу. — Вдруг какой-нибудь сановник из Пекина решит, что простым солдатам не место за одним столом с цзеюанем?

— Не прогонят. — А-Шу усмехнулся. — Сановников из Пекина не будет. Отец не смог приехать. Так что главный сановник здесь — знакомый вам Цзинфан. А он сам из простых. Так что своих не обидит.

Дашу хмыкнул, и в его глазах мелькнуло облегчение. Цзинфана в роте знали и уважали — он не раз приезжал в поместье, сидел с солдатами у костра, расспрашивал о тренировках и никогда не смотрел свысока.

— Тогда за жениха, — сказал Дашу, поднимая кружку. — За Ли Жунцзы! Чтобы у него всё получилось.

— За жениха, — подхватили Сяошу и Лю хором.

А-Шу поднял кружку в ответ. Через месяц он станет мужем. Но сегодня, здесь, в старой казарме, пахнущей ружейным маслом и сосновыми дровами, он был просто командиром своих людей. И этого было достаточно.

* * *

Праздник середины осени выдался на редкость ясным и тёплым, словно само небо решило благословить этот день. Полная луна ещё не взошла, но воздух уже был напоён ароматом цветущего османтуса и предвкушением двойного торжества.

Свадебный кортеж показался на дороге в полдень. А-Шу ехал впереди в тёмно-красном свадебном халате, который прислала из Тяньцзиня госпожа Чжао. Этот жест стоил ей немалых усилий, но она пересилила себя, и расшитые золотом драконы на шёлке свидетельствовали: жених — не безродный офицер, а сын дома Ли, что бы ни говорили за его спиной. За ним следовал Цзинфан — старший брат и цзеюань, лучшего сопровождающего не найти. Дашу, заместитель командира роты, в непривычном парадном халате то и дело одёргивал воротник и тихо ворчал, но на лице его сияла гордость за своего командира. Десять бойцов в парадной форме замыкали процессию.

Юэ ехала в отдельной повозке вместе с госпожой Фу. Она то и дело высовывалась из окна, чтобы ничего не пропустить, и госпожа Фу каждый раз мягко возвращала её обратно — но без особого успеха. Сегодня Юэ была в новом халате, который ей сшили специально для этого дня — нежно-голубого цвета, с вышитыми по рукавам цветами сливы. Она чувствовала себя почти взрослой и очень этим гордилась.

Красный паланкин невесты, украшенный золотыми кистями и лентами, покачивался в такт шагам носильщиков. Из-за плотных занавесок не доносилось ни звука, но все знали: внутри — та, ради которой этот день настал.

У ворот поместья процессию встречали родители невесты и толпа родственников. Господин Чэнь, одетый в строгий тёмно-синий халат, держался с достоинством, но руки его чуть заметно дрожали, когда он принимал дары от семьи жениха. Госпожа Чэнь, стоявшая рядом, уже не скрывала слёз — впрочем, на свадьбе слёзы матери считались доброй приметой.

Когда А-Шу спешился и приблизился к паланкину, чтобы помочь невесте выйти, на мгновение воцарилась тишина. Юэ, стоявшая рядом с госпожой Фу, затаила дыхание. Он откинул занавеску и увидел её — в алом халате с вышитыми пионами, с лицом, скрытым плотной красной вуалью. Она протянула ему руку, и он принял её — тёплую, чуть дрожащую, такую знакомую и одновременно новую.

— Какая красивая, — выдохнула Юэ, и госпожа Фу легонько сжала её плечо.

Церемония прошла в главном зале поместья, перед алтарём предков семьи Чэнь. Вдоль стен выстроились красные свечи, их пламя колебалось от дыхания десятков гостей. А-Шу и Чэнь Юэ трижды поклонились: небу и земле, родителям, друг другу. Господин Чэнь, принимая поклон, сжал челюсти так, что побелели костяшки пальцев. Госпожа Чэнь плакала от счастья, и сидящая рядом госпожа Фу тихо протянула ей платок — свой, с вышитыми по краю незабудками. Когда пришло время передавать дочь в дом мужа, голос отца дрогнул, но он справился. Ли Чжаоцин, стоявший рядом, смотрел на А-Шу с тем особым выражением, какое бывает у людей, доживших до момента, ради которого они работали много лет.

После церемонии молодых проводили в свадебные покои. Красные свечи, зажжённые у изголовья, бросали тёплые блики на резную мебель и расшитые покрывала. А-Шу, следуя ритуалу, осторожно поднял край вуали и замер. Она подняла на него глаза — те самые, что когда-то, много лет назад, смотрели на него с дерзким любопытством из-под растрёпанных косичек. Теперь они смотрели иначе — с теплотой, с ожиданием, с любовью.

Он не нашёл слов. Она, кажется, тоже. Но слова в этот миг были не нужны.

Пир продолжался до ночи. Гости пили рисовое вино, ели лунные пряники, желали молодым «полной луны» — такой же круглой и цельной, как та, что поднималась над крышами. Дашу, которого посадили за один стол с местными помещиками, вдохновенно рассказывал о Гатлинге, и те слушали с таким благоговейным ужасом, что Сяошу потом полчаса не мог успокоиться от смеха. Цзинфан поднял чашу за брата и сказал всего три фразы — но А-Шу запомнил их навсегда: «Ты шёл к этому дольше, чем нужно. Но ты пришёл. Я горжусь тобой».

Юэ сидела за столом вместе с госпожой Фу и чувствовала себя совершенно счастливой. Она впервые в жизни была на настоящей свадьбе, ела лунные пряники, слушала, как взрослые говорят тосты, и даже сама подняла чашку с чаем, когда объявили здравицу в честь жениха и невесты. Госпожа Фу, глядя на неё, улыбалась — и в этой улыбке было что-то очень тёплое, почти материнское.

Когда луна поднялась в зенит и гости начали расходиться, А-Шу вышел во двор. Красные фонари ещё горели, отбрасывая тёплые блики на старую сосну, под которой они сидели детьми. Он стоял и смотрел на небо — полную, яркую луну, заливавшую сад серебристым светом.

Дверь скрипнула. Чэнь Юэ — теперь уже госпожа Ли — вышла на крыльцо. Она сняла свадебный наряд и была в простом домашнем платье, но даже сейчас, без украшений, казалась ему самой красивой женщиной на свете. Она встала рядом, её рука нашла его. Они не говорили — слова были не нужны. Просто стояли и смотрели на луну, которая в этот праздничный вечер была полной, как их жизнь, только что начавшаяся.

Сноски

¹ Госпожа Фу Хуамей (傅华美) — супруга Ли Чжаоцина, младшего брата Ли Хунчжана. Происходит из небогатой помещичьей семьи из соседнего уезда. Брак был заключён по любви, а не по расчёту — редкий случай для клана Ли. Детей у супругов не было, и госпожа Фу всю свою нерастраченную материнскую теплоту дарила племянникам.

² Лунные пряники (月餅, юэбин) — традиционное угощение на праздник середины осени. Круглая форма пряников символизирует полную луну и единство семьи. На свадьбе А-Шу гости едят их как символ полноты и завершённости.

Праздник середины осени (中秋節) — один из главных праздников китайского календаря, отмечается в 15-й день 8-го лунного месяца. Посвящён единению семьи и благодарению за урожай. Полная луна в этот день символизирует целостность и гармонию. Свадьба в этот праздник считалась особенно благоприятной.