В Аньхой они вернулись вместе — А-Шу и Ли Чжаоцин. Февральский ветер ещё холодил лицо, но на старом абрикосе во дворе уже набухли почки. Всю дорогу от Тяньцзиня они проговорили: о братьях, о Мо, о странном, пьянящем чувстве надежды, которое охватило А-Шу на юбилее, а теперь постепенно сменялось чем-то более трезвым. Ожиданием.

Дядя слушал, кивал, задавал короткие вопросы — но одну тему он почему-то не поднимал. И только когда они вошли в дом и слуги унесли дорожные вещи, Ли Чжаоцин тронул племянника за плечо.

— Зайди в кабинет. Я откладывал этот разговор до нашего возвращения, но сейчас время пришло.

А-Шу пошёл за ним, уже догадываясь, о чём речь. Они сели в том самом кабинете, где когда-то А-Шу занимался уроками. Дядя не стал разливать чай — просто сел напротив и посмотрел на него тем самым взглядом, который не терпел увиливаний.

— Что сказал отец про твою женщину? — как бы невзначай спросил дядя, на что А-Шу напрягся.

— В начале скажите, дядя, откуда он вообще узнал о ней? Я об этом не писал, — сказал он, пристально вглядываясь в старого наставника.

— Это я ему написал. Ещё месяц назад. — Дядя посмотрел на него спокойно. — Ты бы сам еще долго не решился. А тянуть не надо.

— Почему все говорят мне «тянуть не надо»? — спросил он, словно ни к кому не обращаясь.

— Потому что ты именно тянешь. Ты всегда тянешь, когда дело касается тебя самого и твоих нужд. Дурная привычка терпеть и не отсвечивать, сохранившаяся у тебя с детства. Когда надо, в бою там или на каком-то важном проекте ты реагируешь быстро, а когда нужно подойти к любимой женщине и сказать: «Будь моей женой», ты мнёшься, как мальчишка.

— Я не мнусь. Я жду подходящего момента, — не очень убедительно попытался возразить Жунцзы

— Подходящий момент — это сегодня. Завтра его может не быть, — сказал как отрезал дядя, на что А-Шу опустил глаза.

Дядя был прав. Все были правы — и отец, и Цзинфан, и теперь Ли Чжаоцин. Он откладывал этот разговор уже несколько лет, находя причины: сначала экзамены, потом расширение роты, потом юбилей. Но настоящая причина была глубже, и он редко признавался в ней даже себе. Он боялся. Не отказа — он знал, что она согласится. Он боялся того, что будет потом. Что она станет женой человека, за которым всегда следует опасность. Что однажды она будет ждать его, а он не вернётся.

Или ещё хуже — не сможет обеспечить её так, как она достойна. Ведь кто он, если отбросить статус сына Ли Хунчжана? Простой армейский офицер Хуайской армии, шоубэй с неясными перспективами. Да, он многое знал, понимал и делал, но что касалось личной жизни и обеспечения собственного дома, он до сих пор опирался на семейные деньги. Для него одного этого было достаточно, но семья — это другое. Семья требовала уверенности в завтрашнем дне, и какой-никакой самостоятельности, а он этого дать пока еще не мог.

— Я поговорю с ней, — сказал он наконец.

— Когда? — дядя вопросительно приподнял одну из бровей.

— Завтра. — не очень уверенно сказал он, понимая, что теперь ему не отвертеться.

— Вот и хорошо. — Ли Чжаоцин поставил чашку. — А теперь иди к своим людям. Они тебя заждались.

* * *

Рота встретила его на плацу. Сто пятьдесят человек стояли в две шеренги, и А-Шу, обходя строй, смотрел на лица — знакомые и новые. Дашу, Сяошу, Лю — все здесь. За те две недели, что его не было, ничего не развалилось. Дашу держал дисциплину железной рукой, и А-Шу в который раз подумал, что лучшего помощника ему не найти.

— Ну что, командир, — сказал Дашу, когда строй распустили, — как там Тяньцзинь? Богато живут? — спросил он, когда Жунцзы отозвал его в сторону. В роте знали о поездке, но думали, что их командир лишь поехал выразить почтение Ли Хунчжану, как командующему армией. Всё же рота числилась именно за его Хуайской армией и была отдельным подразделением с непосредственным подчинением, что автоматически повышало её статус. А значит и А-Шу, не смотри, что всего лишь шоубэй, был далеко не простым ротным.

— Богато, но скучно. Ни тебе бандитов, ни тебе сектантов — сплошные чиновники и маньчжурские князья, — А-Шу, будучи в хорошем расположении духа, решил немного пошутить и, заметив широкую улыбку Дашу, спросил: — Как рота? Не отлынивали?

— Никак нет, командир! — Дашу вытянулся по стойке смирно, но глаза его смеялись. — Всё по расписанию. Стрельбы, манёвры, засады. Гатлинг в порядке — я его лично смазал и перебрал. Даже учебные стрельбы были. Новобранцы подтягиваются. Сяошу их гоняет так, что они уже во сне маршируют. А Лю… — Дашу запнулся. — Лю молчит. Как всегда.

— Значит, всё в порядке, — заключил А-Шу.

— Так точно. — Дашу помолчал и вдруг добавил: — Командир, а ты… это… не задерживайся в следующий раз. Без тебя скучно.

— Постараюсь. — усмехнулся А-Шу.

— Вот и хорошо. А то мы уж думали, ты там, в Тяньцзине, останешься. Говорят, у наместника дворец — закачаешься.

— Не дворец, а резиденция. И не закачаешься — работы много. Цзинфан порой по четыре часа спит.

— Ну да, ну да. — Дашу усмехнулся. — Работы. А мы тут без тебя чуть не заржавели. Серьёзно, командир, дай нам дело! Хоть какое-нибудь. А то парни скучают.

А-Шу посмотрел на него и вдруг понял: они не просто скучают. Они ждут. Ждут настоящего дела, ради которого он создавал этот отряд. Ждут войны, о которой все говорят, но которая всё никак не начинается.

— Будет дело, — сказал он, от чего-то уверенный в собственных словах. — Скоро.

— Вот и ладно. — Дашу кивнул и, уже поворачиваясь, чтобы уйти, добавил: — Ты это… сходи к ней. А то она тут каждый день про тебя спрашивает. Уже достала всех.

— Кто? — спросил А-Шу, хотя прекрасно знал ответ.

— Сам знаешь кто. — Дашу усмехнулся и пошёл к казарме, оставив А-Шу стоять посреди плаца, переваривая новость.

Вечером он надел чистый халат и отправился в поместье Чэней. Дорога заняла около часа, и всю дорогу он прокручивал в голове слова, которые хотел сказать. Он всё ещё сомневался, имеет ли право просить её руки сейчас, когда его собственное будущее было таким зыбким. Но когда он подъехал к воротам и увидел её — она вышла на крыльцо, как будто ждала, — все сомнения отступили.

— Ты вернулся, — сказала она, не сводя с него пронзительного взгляда.

— Вернулся. — Он слез с лошади и, привязав её к дереву, подошёл к ней.

— Надолго?

— Пока отец не прикажет, надолго, — сказал он со смущённой улыбкой, а Чэнь Юэ чуть склонила голову, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Значит, наместник пока не гонит тебя обратно. Уже хорошо.

— Он вообще-то сказал, чтобы я не тянул. Как и дядя. — А-Шу помолчал, а у Чэнь Юэ расширились глаза. — Они оба считают, что я должен с тобой поговорить. — сказал он совершенно без эмоций, а она приподняла бровь.

— Наместник Чжили и твой дядя? — спросила она, оперевшись плечем о дверной косяк, с кривой усмешкой, словно не могла поверить в услышанное.

— Представь себе. Дядя вообще написал ему аж месяц назад, чтобы отец на меня надавил. Сговорились за моей спиной, представляешь?

— Сочувствую тебе, — сказала она, и в голосе её не было ни насмешки, ни жалости — только тепло. А-Шу усмехнулся.

— Спасибо. Хоть кто-то меня понимает.

— Обращайся. — Она чуть улыбнулась, но взгляд оставался серьёзным. — Только о чём таком ты должен со мной поговорить, что целому аньхойскому помещику пришлось подключать наместника Чжили?

А-Шу выдохнул. Вот он, момент. Дядя говорил — не тяни. Отец говорил — не тяни. И она сейчас стоит перед ним и спрашивает прямо, без уверток. Он взял её за руку. Она не отняла.

— О том, что я слишком долго не решался спросить, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Не сейчас. Я пока ещё не цзиньши, и всё, что у меня есть, — это жалованье шоубэя да поддержка семьи. Но я не собираюсь всю жизнь оставаться офицером с неясными перспективами. Когда всё это закончится — экзамены, возможная война, — я хочу, чтобы ты стала моей женой. Если ты согласна ждать. — сказал он и посмотрел на ее лицо которое не выражало абсолютно никаких эмоций. Он давно заметил, что излишняя шумность, которой она выделялась в детстве, со временем сменилась сдержанностью и склонностью к иронии. Чэнь Юэ стала менее эмоциональной, но не превратилась в госпожу Чжао.

— Мне не важно, шоубэй ты или цзиньши. — наконец-то сказала она, после долгого молчания, — Мне важно, чтобы ты возвращался ко мне. Так что можешь не тянуть. — сказала она, на что А-Шу вдохнул.

— Я буду возвращаться. Обещаю! — сказал он, а она сжала его руку и, явно смутившись, отвернулась к старой сосне. Ветер шевелил её волосы, и она казалась совсем юной — такой же, как в тот день, когда впервые пришла к реке и сказала: «Я так и знала, что ты здесь».

— Когда ты пойдёшь к моему отцу? — спросила она, не оборачиваясь, явно пытаясь скрыть свое смущение. — Или ты думаешь, господин Чэнь отдаст дочь за человека, который даже не зашёл к нему на чай?

— Хорошо. — Она помолчала, а затем посмотрела на него своим фирменным, немного дерзким выражением лица. — Тогда последний вопрос. Ты пойдёшь к нему как А-Шу или как Ли Жунцзы?

А-Шу встретил её взгляд и не отвёл глаз. Он сам рассказал ей прошлым летом — они сидели на этой же веранде, и он впервые назвал ей своё настоящее имя. Она тогда выслушала молча, покивала и сказала только: «Я так и думала». И больше они к этому не возвращались. Вообще, статус А-Шу в главном аньхойском доме семьи Ли так и оставался непонятным. Слуги звали его «юным господином», но вот чей он сын — приёмный или родной — никто никогда не уточнял. Самим Ли такое положение дел было выгодно, а окрестные помещики если и догадывались о чем-то, то помалкивали.

— Как Ли Жунцзы, — сказал он, сделав вдох. — Хватит прятаться.

— Хорошо. В таком случае, я скажу ему сама. До тебя. Чтобы он не думал, будто ты явился без предупреждения.

— Ты уверена?

— Уверена. — она усмехнулась, — милый мой… ты слишком долго ждал. Теперь моя очередь действовать. А то я рискую выйти за тебя замуж только к старости, — попеняла она ему, на что А-Шу не нашёлся с ответом. Ей уже было за двадцать. Старая дева по меркам аньхойских деревень. Он действительно слишком затянул. Но сейчас она ему улыбалась — не насмешливо, а тепло, одними уголками губ. — Только возвращайся. Я не хочу ждать напрасно.

— Не будешь.

Они так и стояли под старой сосной, держась за руки, и молчали. Где-то далеко, за холмами, гремел гром — весенняя гроза собиралась над Аньхоем. Но здесь, под деревом, было тихо и спокойно. И А-Шу знал: что бы ни случилось дальше, он вернётся. Ради неё. Ради всего, что они только что пообещали друг другу.

* * *

Вечер опустился на поместье, окрасив небо в цвета спелого персика. Они сидели на веранде, где старые деревянные перила ещё хранили дневное тепло. Чэнь Юэ разливала чай, и пар от пиал поднимался в прохладный весенний воздух. А-Шу держал в руках письмо от Цзинфана, которое доставили утром. Привычка читать вместе корреспонденцию, будь то письма или газеты, сформировалась как-то само собой. То он приезжал к ней с письмами или газетами, то она приходило в его поместье. Так что к их посиделкам давно уже привыкли в обоих домах.

— Что пишет твой брат? — спросила она, протягивая ему чашку.

— Много всего. — А-Шу пробежал глазами по строкам. — Французы усиливают давление в Тонкине. Наш флот пополнился двумя новыми крейсерами — отец, видимо, продавил через министерство. В Шанхае открылась ещё одна школа с английским уклоном. А в провинции Хэбэй крестьяне вырубили двадцать телеграфных столбов, — с иронией в голосе зачитал он, а Чэнь Юэ отставила чайник.

— Зачем? — с совершенно искренним недоумением поинтересовалась она, сев рядом с А-Шу.

— Говорят, что провода нарушают течение ци. Что духи предков не могут найти дорогу домой. Что засуха в прошлом году — тоже из-за телеграфа. — Он отложил письмо, качая головой, — Местный помещик, какой-то Ван, написал петицию наместнику с требованием убрать линию.

— И что наместник?

— Отец ответил, что если господин Ван хочет жить без телеграфа, он может переехать в горы. А линия останется, — сказал он, а Чэнь Юэ покачала головой.

— Двадцать столбов. — задумчиво пробормотала она, — Это не просто крестьяне. Кто-то их направил.

— Конечно. Тот же помещик Ван или кто-то из его круга. Им не нравится, что телеграф несёт новости быстрее, чем они успевают распускать слухи. Что купцы узнают цены в Шанхае и не дают себя обмануть. Что власть наместника становится ближе, а их собственная — слабее.

— И такие люди есть везде?

— Везде. — А-Шу отпил чаю. — Что там, в Чжили, что здесь — в Аньхое, что у дяди в Учане. Ты бы видела, как они смотрят на меня. Особенно те, кто не знают, кто я на самом деле. Шоубэй. Военная кость. Выскочка, которому повезло попасть в дом Ли. Но они чувствуют: я — часть того, что они ненавидят. Часть нового, — он говорил, все больше распыляясь, но держа себя под контролем, так что Чэнь Юэ, чтобы немного его успокоить положила руку ему на запястье.

— Ты жалеешь?

— Нет. Я злюсь. — Он поставил чашку. — Понимаешь, я смотрю на отца и вижу: он строит заводы, прокладывает телеграф, модернизирует армию. Он тащит эту страну в будущее, а она упирается, как старый буйвол. Я смотрю на Чжан Чжидуна — он открывает школы, воспитывает новых людей. А рядом с ними — сотни, тысячи таких, как этот помещик Ван. Или как Цзиншу.

— Цзиншу, твой брат от мачехи? — уточнила она и, заметив кивок, спросила, — он тоже против прогресса? Сын Ли Хунчжана?

— Он против всего, что не вписывается в картину мира его матери. Телеграф — это варварство. Заводы — это грязь. Армия — это для простолюдинов. Он будет сидеть в своём поместье, перебирать чётки и ждать, пока мир рухнет. А когда рухнет — скажет, что так и знал. — сказал А-Шу, явно вывалив на невесту нечто, что копилось в у него в сердце довольно долго. Чэнь Юэ долго молчала. Потом сказала:

— Ты не можешь заставить всех думать как твой отец или Чжан Чжидун. — он говорила держа его за руку.

— Я знаю. Но я не понимаю — почему? Почему, когда тебе дают инструмент, который может спасти страну, ты ломаешь его? Почему, когда тебе предлагают знание, ты отворачиваешься? Это же… — Он осёкся, подбирая слова. — Это как если бы крестьянин, у которого горит дом, отказался от ведра с водой, потому что ведро — иностранной работы.

— Люди боятся нового. Особенно когда новое приходит от чужаков, — он пожала плечами, пододвинув А-Шу тарелку с фруктами.

— Но телеграф — не чужой. Его строили китайские рабочие под руководством китайских инженеров. Сталь для столбов — с Тяньцзиньского арсенала. Провода — из Шанхая. Это наше. Наше — а они его рубят.

Она не ответила. Вместо этого она вновь взяла его руку и молча сжала. А-Шу смотрел на закат и думал о том, что где-то там, за холмами, прямо сейчас, может быть, рубят следующий столб. И о том, что завтра он снова будет тренировать роту, которая когда-нибудь встанет между этими людьми и теми, кто хочет уничтожить всё, что построил его отец.

— Спасибо, — сказал он, успокоившись, — Я рад, что ты меня понимаешь, — он говорил тихо, с искренней благодарностью.

— Не за что. Я тоже не понимаю, почему некоторым так сложно понять все то, о чем ты говорил, — ответила она. — Но я верю, что ты справишься.

Он повернулся к ней. В её глазах горел тот самый огонёк, который он помнил с детства, — упрямый, дерзкий, ничего не боящийся. Что же видимо, хоть он пока еще и не богат, но с невестой ему повезло. Он нашел ее. Или она нашла его?

Ведь вспоминая их историю знакомства, А-Шу не мог точно сказать, кто кого нашел.

* * *

За месяц до праздника середины осени А-Шу, как и обещал, собирался отправится в поместье Чэней. Он уже подготовил свой лучший халат, но главное — рядом с ним должны были быть двое. Ли Чжаоцин, дядя и наставник, и Цзинфан, который прибыл из Тяньцзиня специально по поручению отца и которого он прямо сейчас вышел встречать на кръльцо.

— Отец велел передать, — сказал Цзинфан, когда они встретились у ворот, — что сам он приехать не сможет, но я здесь как его представитель. Так что считай, что у тебя есть благословение наместника Чжили. Не подведи. — сказал он, на что А-Шу только кивнул. Он и не собирался подводить. — Ну и… — Цзинфан почесал затылок под длинной косой, — ещё кое-что случилось.

— И что же? — не понял А-Шу.

— Да вот, — вздохнул Цзинфан и в этот момент из повозки выпрыгнула Юэ — раскрасневшаяся, взлохмаченная, в дорожном халате, который явно надевала второпях.

— А вот и я! — выпалила она, оглядываясь по сторонам с видом полководца, только что взявшего крепость. — Встречай меня, земля предков!

А-Шу моргнул. Потом перевёл взгляд на Цзинфана.

— Ты её с собой привёз?

— Я пытался её отговорить, но ты же знаешь, это бесполезно.

— А госпожа Чжао? — всё ещё немного пришибленно спросил он.

— Я оставила маме записку, — ответила Юэ сама, не дав Цзинфану и рта раскрыть. — Написала, что поехала с братом в Аньхой. Что это родовое поместье, что за мной присмотрят и что со мной всё будет хорошо. — Она на мгновение замялась. — Ну, почти всё. Про свадьбу я не написала. И про тебя — тоже.

— То есть ты убежала из дома? — спросил А-Шу, пытаясь переварить свалившуюся на их голову сестренку, — да и вообще…что именно ты не написала про меня?

— Ну… — Юэ закатила глаза к небу, будто припоминая текст. — Я написала, что еду с Цзинфаном к дяде Чжаоцину, чтобы поклониться могилам предков. — Она сказала это с таким невинным видом, что Цзинфан поперхнулся.

А-Шу скептически хмыкнул. Вряд ли госпожа Чжао, знающая свою дочь как облупленную, поверит в такую наглую ложь. Меньше всего сыновней почтительности можно было ждать именно от Юэ — девочки, которая и раньше не то чтобы соблюдала «Четыре добродетели и три послушания».

— Думаешь, она поверила? — спросил он, скрестив руки на груди.

— Не знаю, — честно ответила Юэ. — Но я старалась, чтобы почерк был серьёзным. И про тебя — ни слова. Мама думает, ты остался в Тяньцзине. — ответила она с невинным выражением лица, на что А-Шу переглянулся с Цзинфаном.

— То есть ты сказала ей не всю правду, — уточнил он.

— Я сказала ей достаточно правды, чтобы она не волновалась. — Юэ сложила руки перед собой. — Это не ложь. Это дипломатия.

— Дипломатия, — повторил А-Шу, саркастично кивнув.

— Папа говорит, что хороший политик никогда не врёт, но и не говорит всего. Я учусь.

Ли Чжаоцин, стоявший рядом, тихо рассмеялся и покачал головой.

— Вся в отца. Определённо в отца.

— Вся в мать. Та тоже умеет добиваться своего. — возразил уставший с дороги, но наслаждающийся представлением Цзинфан

— Я не в мать! — возмутилась Юэ. — Я в папу. Папа тоже всегда говорит, что если чего-то хочешь — надо действовать.

— Папа говорит это о политике, а не о побеге из дома, — заметил Цзинфан.

— Какая разница? Принцип тот же.

— Ага, а про то, чтобы ночью пробраться на постоялый двор и спрятаться в сундуке с бельём, он тоже говорил? — Цзинфан явно издевался над мелкой сестрёнкой, а вот А-Шу всё никак не мог взять в толк, как у госпожи Чжао родилось… ЭТО!

— Она пробралась тайком?

— Представь себе. — Цзинфан покачал головой. — Мы нашли её только в дороге, когда услышали из повозки её постанывания после того, как её встряхнуло на ухабе. Я чуть не поседел. Открываю занавеску — а там она, сидит в сундуке с бельём, трёт ушибленный локоть и говорит: «Ну вот, теперь я точно с вами». — Юэ, услышав это, ничуть не смутилась.

— Я должна была убедиться, что меня не отправят обратно. А когда едешь в сундуке, обратно уже не отправишь — далеко уехали. Это стратегия! — важно заявила она.

— Это безумие, — сказал А-Шу, потирая лоб.

— Безумие — это пропустить свадьбу брата. — Юэ тряхнула головой, потирая ушибленный бок. — Я всё продумала, кроме проклятых дорог. Когда же папа нормальные железные дороги сделает?!

— И кроме того, что мать тебя выпорет, когда узнает. — резонно заметил Цзинфан.

— Мама не узнает. А если узнает — я уже вернусь. Возвращаться поздно — это не то же самое, что сбегать. Это всем известно.

— Кем «всем»?

— Мной. — Она улыбнулась ангельской улыбкой. — Теперь это известно и вам.

А-Шу посмотрел на сестру и вдруг усмехнулся. После всего, что было в Тяньцзине — холодного прощания с Цзиншу, ледяного взгляда госпожи Чжао, — эта девчонка, которая протряслась три дня в повозке ради того, чтобы увидеть, как её брат сватается, была как глоток свежего воздуха.

— Ладно, — сказал он. — Раз уж приехала, будешь сидеть тихо и пить чай. Договорились?

— Договорились! — Юэ просияла. — А можно мне посмотреть на невесту?

— Посмотришь. Когда придёт время. А пока — в дом, и чтобы ни звука.

— Я всегда сижу тихо, — заявила она и первой направилась к дому.

Цзинфан проводил её взглядом и тихо сказал А-Шу:

— Если она с возрастом не успокоится, я сочувствую её будущему мужу.

— А я уже сочувствую всем нам, — буркнул А-Шу. — Пошли. Господин Чэнь ждёт нас завтра.

Они направились к дому, но А-Шу на мгновение задержался у ворот. Он смотрел на старый абрикос, на голые ещё ветви, набухшие почками, и думал о том, как странно повернулась его жизнь. Ещё вчера он был чужим в собственной семье — скрытым сыном, которого прятали от посторонних глаз. Сегодня у него есть брат, который проехал полстраны, чтобы представлять отца на сватовстве. Дядя, который тайком пишет письма наместнику, подталкивая племянника к решительным действиям. Сестра, которая сбежала из дома и тряслась в сундуке с бельём, чтобы не пропустить его свадьбу. И женщина, которая знает его настоящую тайну и всё равно готова ждать.

Он не был один. Оказывается, он никогда не был один — просто не замечал этого за суетой, за тренировками, за бесконечными разъездами по отцовским поручениям.

Завтра он пойдёт к господину Чэню и назовёт своё настоящее имя. Завтра всё изменится. А сегодня — сегодня у него есть вечер в кругу семьи, которую он наконец-то обрёл. Пусть странной, пусть раздробленной на два дома и полную старых обид, но — семьи.

Он усмехнулся своим мыслям и пошёл к дому. Из окна доносился звонкий голос Юэ — она что-то рассказывала дяде, и тот смеялся. Цзинфан стоял на крыльце, задумчиво глядя на закат. А где-то в поместье Чэней, за холмами, сидела у окна девушка с тем самым, немного дерзким выражением лица, которое он помнил с детства — и ждала завтрашнего дня.

Сноски

¹ Праздник середины осени (中秋節) — один из главных праздников китайского календаря, отмечается в 15-й день 8-го лунного месяца. Посвящён единению семьи и благодарению за урожай. Полная луна в этот день символизирует целостность и гармонию. Свадьба в этот праздник считалась особенно благоприятной.

² Телеграфные столбы и ци — в 1870–1880-х годах в Китае действительно происходили случаи вандализма против телеграфных линий. Часть населения верила, что провода нарушают течение ци (жизненной энергии) и мешают духам предков. Консервативные помещики также видели в телеграфе угрозу своему влиянию, поскольку он ускорял распространение информации.

³ Железные дороги в Китае — первая железная дорога в Китае была построена в 1876 году, но вскоре разрушена консервативно настроенными чиновниками. К 1883 году железных дорог в стране практически не было. Реплика Юэ «Когда же папа нормальные железные дороги сделает?!» — ироничная отсылка к реальной исторической ситуации: Ли Хунчжан был одним из главных лоббистов железнодорожного строительства, но сталкивался с мощным сопротивлением.

«Четыре добродетели и три послушания» (四德三從, сы дэ сань цун). Три послушания (三從, сань цун) — это правило, которое предписывало женщине подчиняться на протяжении всей жизни: до замужества — отцу, после замужества — мужу, после смерти мужа — сыну. Эти нормы восходят к «Ли цзи» («Книге ритуалов»). Четыре добродетели (四德, сы дэ) — это качества, которые должна была воспитывать в себе женщина: добродетель в поведении (婦德, фу дэ), добродетель в речи (婦言, фу янь), добродетель во внешности (婦容, фу жун) и добродетель в труде (婦功, фу гун).