Утро после юбилея выдалось тихим. А-Шу собирался уезжать, ведь рота ждала его в Аньхое Он уже складывал вещи, когда в дверь тихо постучали. На пороге стояла Юэ — заспанная, в домашнем халате, но с тем же любопытным блеском в глазах, что и вчера.

— Ты не забыл? — спросила она шёпотом. — Подарок?

— Не забыл. — А-Шу, усмехаясь про себя от предвкушающего вида сестры, достал из дорожного мешка небольшой свёрток, перевязанный шёлковым шнурком. — Держи. Пока твоя мать не хватилась.

Юэ развязала шнурок, подняла крышку и замерла. Внутри, на тёмном бархате, лежала тонкая серебряная цепочка с маленьким кулоном — цветком османтуса, вырезанным из белого нефрита.

— Какой красивый… — прошептала она. — Это правда мне?

— Правда. От старшего брата. — сказал он, спрятав руки в широкие рукова халата. Она подняла на него глаза, и в них стояли слёзы — тёплые, какие бывают, когда получаешь то, чего не ждал.

— Спасибо. Я буду носить.

— Только так, чтобы мать не видела, — предостерёг А-Шу. — Она вряд ли обрадуется подарку от меня.

— Не увидит, — пообещала Юэ, пряча шкатулку в рукав. — Я спрячу. Это будет моя тайна.

Она уже повернулась, чтобы уйти, но на мгновение задержалась.

— Жаль, что ты уезжаешь. Я бы хотела, чтобы ты остался подольше. — сказав это, она улыбнулась — быстро, но тепло — и исчезла за дверью. Только лёгкий запах османтуса остался в воздухе, словно напоминание о том, что в этой семье, где все что-то делили и чего-то боялись, был один человек, который ничего не делил и никого не боялся

* * *

Идя по резиденции губернатора, А-Шу отмечал про себя изменения, произошедшие в доме. Гости разъехались ещё затемно, слуги убирали зал, и резиденция в Тяньцзине медленно возвращалась к обычной жизни. За окнами дома кружил редкий снег, укрывая белым мёрзлую землю и голые ветви старого абрикоса. В каминах потрескивали дрова, и тепло от них разливалось по комнатам, смешиваясь с запахом остывшего чая.

Но его, А-Шу, ждали доверившиеся ему люди. Он не мог задерживатся на долго. Вот только перед отъездом он хотел повидать братьев и отца. Тех, кто захочет его видеть, разумеется.

Он знал, что после вчерашнего вечера Цзиншу с госпожой Чжао остановились в отдельном доме, который Ли Хунчжан купил для своей законной семьи в Тяньцзине. Там жили его жена, законный наследник, дочь и прислуга. Там царили порядок и холодный этикет. А здесь, в резиденции наместника, оставались те, кого госпожа Чжао не считала ровней: Мо, Цзинмай и те из братьев, кого приютил хозяин дома. Так уж вышло, что резиденция наместника Чжили стала для них общим убежищем.

Мо вела хозяйство — тихо, незаметно, но уверенно, — а Ли Хунчжан, приезжая из Пекина, предпочитал оставаться здесь, а не в доме, где его ждала законная супруга. Госпожа Чжао знала об этом, скрипела зубами, но сделать ничего не могла — наместник имел право жить там, где считал нужным. Так и повелось: две семьи, два дома, и лишь на официальных приёмах они собирались вместе, создавая видимость единства. Он нашёл их в малой гостиной. Цзинфан сидел в кресле у окна с книгой, но не читал — смотрел на падающий снег. Цзинмай, забравшись с ногами на низкую скамью у камина, рисовал что-то на клочке бумаги и первым заметил А-Шу.

— Второй брат! — крикнул он и вскочил. Цзиншу стоял у окна. Он был уже в дорожном халате, и в коридоре маячили слуги с вещами.

— Вы уезжаете? — спросил А-Шу.

— Да. Дела в Пекине не ждут. — Цзиншу отвечал ровно, без тепла, но и без открытой враждебности. Так говорят с дальним родственником, с которым не о чем спорить, но и не о чем говорить.

— Жаль. Я надеялся, мы успеем поговорить.

— О чём?

— О чём угодно. Ты мой брат.

Цзиншу чуть сузил глаза. Может быть их общение в последние дни и дали трещину в его обороне, но утро всё исправило. Он снова был сыном своей матери — законным наследником, который не мог позволить себе слабость.

— Мой долг быть почтительным к старшим, — сказал он холодно. — Я выслушал вас вчера. Я принял к сведению вашу точку зрения. Но не просите от меня большего.

— Я не прошу. Я предлагаю, — спокойно ответил Ли Жунцзы.

— Я не принимаю предложений. — Цзиншу помолчал. — Вы — сын моего отца. Я признаю это. Но вы — не мой брат. У меня один брат, — он кивнул на Цзинфана, — и тот приёмный. Вы же — чужой. И останетесь чужим, — сказал он настолько сухим тоном, что даже обычно сдержанный Цзинфан хотел что-то сказать, но А-Шу остановил его жестом.

— Я понял, — сказал он, а Цзиншу поклонился — сухо, церемонно, — развернулся и ушёл. Слуги потянулись за ним. Почти сразу у входа в комнату прошла и госпожа Чжао — она ждала сына в коридоре и, бросив на А-Шу короткий, ничего не выражающий взгляд, удалилась, не сказав ни слова. И лишь сестренка Юэ, идущая за матерью, улыбнувшись, помахала рукой, этим сгладив все дурное впечатление от ее семьи.

Через минуту в гостиной снова стало тихо. Только снег шуршал за окном, наметая сугроб у корней старого абрикоса. Цзинмай, который всё это время стоял, вцепившись в рукав А-Шу, тихо спросил:

— Почему он так говорит? Ты же хороший!

— Он не виноват, — ответил А-Шу, с печальной улыбкой. — Его так воспитали.

— Но ты же его брат. Такой же, как я, — ребенок был возмущён только тем, что Цзиншу не считает братом Жунцзы. Он, к счастью или нет, пока не осознал, что тоже касалось и его.

— Не такой же. Он — законный наследник. Я — скрытый от посторонних сын, которого представили только вчера. Между нами пропасть, которую он не хочет переходить. Это его право, — слазал А-Шу, усаживаясь на кресле, поближе к огню.

— Но это неправильно, — упрямо сказал Цзинмай.

— Мир не всегда правильный. — А-Шу потрепал его по волосам. — Привыкай.

Цзинфан, сидевший на другом кресле, вздохнул.

— Я надеялся, что все не так запущено. И что личное общение что-то изменит.

— Оно и изменило, — сказал А-Шу, достав из кармана нефритовые четки, подаренные когда-то отцом на двадцатилетие. — Теперь я знаю точно: с этим братом отношений не будет. Это тоже полезно. Знаешь, перед кем лучше не поворачиваться спиной, — сказал он, по одной перебирая нефритовые бусины.

— Ты не злишься?

— Нет. Я устал злиться на людей, которые не могут меня принять. Цзиншу вырос под крылом матери, которая пятнадцать лет внушала ему, что я враг. Пара дней не перечеркнёт пятнадцати лет. Да и он сам, видимо, не одарен тем интеллектом, которого ожидаешь от сына нашего отца, — ядовито заметил Жунцзы, на что Цзинфан кивнул. Он хотел что-то добавить, но передумал. Вместо этого он откинулся на спинку скамьи и сменил тон.

— Ну что же, теперь, когда наш законный наследничек отбыл по делам, можем поговорить свободно.

— О чём это? — удивлённо спросил А-Шу.

— О нашем отце, разумеется. — Цзинфан усмехнулся. — Ты обратил внимание, что на юбилее рядом с ним не было ни одной женщины, кроме госпожи Чжао? А Мо сидела в дальнем углу, среди слуг.

— Я заметил. Госпожа Чжао, видимо, настояла. — криво усмехнулся А-Шу.

— Ещё бы. Она всегда следит, чтобы никто не забывал, кто в доме главная жена. — Цзинфан взял чашку с остывшим чаем. — Но наш отец — хитрый лис. Он, может, и сидел на троне как император, но я видел, как он смотрел на Мо, когда думал, что никто не видит.

— И как он смотрел? — спросил Жунцзы с кривой усмешкой.

— Как наш одногодка. Ему шестьдесят, а он краснеет, когда она рядом. — Цзинфан покрутил чашку в пальцах. — Ты знаешь, я помню, как она появилась в доме. Это было… когда? В шестьдесят восьмом? Шестьдесят девятом?

— По-моему, позже, — ответил А-Шу. — Думаю, я тогда уже был в Аньхое. И никто тога не мог предположить, что она приглянется нашему отцу. Особенно дорогая «мама», — А-Шу иронизировал, но по правде говоря, в душе чувствовал горечь. Все же, он бы хотел иметь хорошие отношения со всеми своими братьями.

— О, да, когда отец взял Мо, это была катастрофа! — Цзинфан оживился. — Представь: госпожа Чжао родила наследника и дочь, муж стал губернатором Чжили, весь Пекин и Тяньцзин жаждут ее общества, живи и радуйся своему положению — и тут её собственный муж берёт в наложницы её же служанку. Но даже это не главное! Он взял не молодую красавицу из знатной семьи, а тихую, скромную женщину, которая даже не просилась в госпожи.

— Поэтому он её и взял, — сказал А-Шу, кивнув своим мыслям. — Ему не нужна была красавица. Ему нужен был покой.

— Покой! — Цзинфан фыркнул. — Ты говоришь как Мо. Она тоже всё время твердит про покой. Но наш отец — Ли Хунчжан. Он не умеет отдыхать. Даже в постели он, наверное, обсуждает налоговую реформу. — А-Шу невольно усмехнулся. Цзинмай, который уже почти спал, встрепенулся.

— Что такое налоговая реформа? — пробормотал он.

— Спи, — хором сказали оба старших брата, а Цзинмай моргнул и снова уронил голову на подушку. Цзинфан покачал головой, и, прикрыв его своим жилетом, продолжил:

— Ты только подумай. Шестьдесят лет. У него было три жены и непонятно сколько любовниц. Три жены и пятеро выживших детей. И он всё ещё не потерял интереса к женщинам! Я в свои тридцать лет уже чувствую себя стариком, а он…

— Ты не старик, — перебил А-Шу. — Ты просто слишком много сидишь над книгами.

— А он слишком много работает. Может, в этом секрет?

— В чём?

— В движении. — Цзинфан поставил чашку. — Пока ты мотаешься туда сюда, а он строит заводы, вы оба не стареете. А я сижу в кабинете и перевожу английские трактаты. Через десять лет ты будешь генералом, а я — сгорбленным… — вдруг он осёкся на полуслове.

— Продолжай, — раздался голос от входа в комнату — Что там про мои налоговые реформы в постели?

Ли Хунчжан стоял в дверном проеме, опираясь на трость. Он был без парадного халата, в простом домашнем платье, но даже в нём выглядел так, будто только что вышел из тронного зала. Рядом с ним стояла Мо — тихая, с лёгкой улыбкой на губах. И судя по блеску глаз, она слышала большую часть их беседы.

Цзинфан замер с чашкой в руке. А-Шу выпрямился на кресле. Цзинмай, который уже почти спал, поднял голову и пробормотал: «Отец…» — но глаза его снова закрылись.

— Ты говори, говори. Я слушаю, — сказал Ли Хунчжан, подходя ближе. Мо вышла из комнаты, но осталась в соседней, деликатно делая вид, что разглядывает недавно купленную картину с каким-то европейским пейзажем. — Ты, кажется, говорил, что я в постели обсуждаю налоговую реформу. Интересные же у тебя представление о постели, — продолжал он чихвостить своего старшего.

— Я… — начал Цзинфан, краснея.

— Ладно. Раз уж не можешь сказать чего путного, лучше помолчи. — Ли Хунчжан сел на диван напротив сыновей и положил трость на колени. — Вы, молодые, думаете, что если человеку шестьдесят, то он уже не мужчина. А вот нет! Так что завидуйте молча, — видимо, господин наместник Чжили был в на редкость благодушном настроении, раз уж решил столь открыто пошутит. А-Шу, знавший отца как облупленного, на это лишь усмехнулся. Цзинфан всё ещё пытался подобрать слова.

— Отец, я не хотел…

— Хотел. И правильно делал. Сын должен подтрунивать над отцом — это значит, что в семье есть тепло и взаимопонимание. — Ли Хунчжан бросил взгляд на А-Шу. — Кстати о тепле. Вот ты, например. У тебя есть женщина, которая ждёт тебя в Аньхое. Как долго ты собираешься ждать? — отец неожиданно переключился на него, чего А-Шу совершенно не ожидал.

— Я… ещё не говорил с её отцом, — выдал он первое, что пришло ему в голову, хотя о своих планах он пока еще помалкивал. Не уж-то дядя поделился наблюдениями? Этот мог.

— Поговори. Тянуть не надо. — Ли Хунчжан помолчал. — Девица хорошая, семья уважаемая. Чего ты ждёшь?

— Я… — почему-то Жунцзы оробел, не зная, что сказать. В бою он принимал решения мгновенно, на экзаменах отвечал без запинки, но сейчас, перед отцом, который вдруг заговорил о самом личном, слова застряли в горле. — Я не хочу обещать того, чего не смогу выполнить.

— И чего же именно ты боишься не выполнить?

— Всего. — А-Шу помолчал, подбирая слова. — Я ещё даже не знаю, где буду служить через год. Моя рота может понадобиться в любой провинции. А она ждёт. И я не хочу, чтобы она ждала напрасно.

Ли Хунчжан посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, который всегда читал сына насквозь.

— Твоя мать говорила то же самое, только наоборот, — сказал он тихо. — Завела разговор прямо перед нашей свадьбой. «Я не хочу ждать напрасно, пока ты мотаешься по всему Китаю». А я ответил: «Тогда не жди — выходи за меня сейчас». И она вышла. И прожила со мной шесть лет. Шесть лет — это мало, но это было. А если бы мы оба ждали подходящего момента, не было бы и этого. — Он помолчал. — Не откладывай жизнь из страха, что она не будет долгой. Жизнь всё равно пройдёт. Важно, с кем ты её проведёшь.

А-Шу опустил глаза. В камине потрескивали дрова. Цзинфан, сидевший рядом, молчал — он понимал, что сейчас не время для шуток.

— Я поговорю с её отцом, — сказал наконец А-Шу. — Когда вернусь в Аньхой.

— Вот и правильно. — Ли Хунчжан кивнул и сменил тон на привычный, ироничный. — А теперь, раз уж вы начали этот разговор, я дам вам пару советов. Бесплатно. — Он откинулся на спинку скамьи и поудобнее перехватил трость. — Во-первых, есть старый даосский трактат. Называется «Искусство внутренних покоев». Вы оба — люди учёные. Должны были читать, — начал отец, а Цзинфан поперхнулся чаем. А-Шу, который действительно читал этот трактат — точнее, его память из прошлой жизни содержала обрывки знаний о даосских практиках, — с интересом поднял брови. — Там сказано, — продолжал Ли Хунчжан невозмутимо, — что мужчина не должен торопиться. Секрет долголетия — в удержании. Понимаете?

— Отец… — начал Цзинфан, явно смущённый от подобного откровения.

— Молчи. Тебе уже за тридцать, а ты покраснел как девица. Или думаешь я не знаю о той актриске, к которой ты бегаешь? — спросил отец с лисьим прищуром, а вот Жунцзы заинтересованно приподнял бровь. А брат раскрывается с неожиданной стороны!

— Мне нет тридцати, — слабо возразил Цзинфан, но про актриску возражать не стал, стойко игнорируя взгляды А-Шу.

— Тем более. Слушай дальше. — Ли Хунчжан перевёл взгляд на А-Шу, явно считая его более подходящим слушателем. — Второе. Есть старая врачебная мудрость, которую я выучил ещё в Хуайской армии. Холодную пищу не ешь после захода солнца. Желудок — как печь: ночью он остывает, и если бросить туда лёд, огонь погаснет. Горячий суп вечером — и проживёшь на десять лет дольше.

— Холодная пища? — переспросил А-Шу.

— Именно. — Ли Хунчжан удовлетворённо кивнул. — Я в походах всегда приказывал кипятить воду, даже если солдаты ворчали. Хочешь, чтобы кишки не гнили — не лей в себя холодное.

Цзинфан, который всё ещё не оправился от первого совета, попытался вернуть разговор в более приличное русло:

— А что насчёт режима? Вы, отец, встаёте затемно…

— Встаю. И вам советую. — Ли Хунчжан поднял палец. — Час сна до полуночи стоит двух часов после. Это не я придумал, это «Трактат Жёлтого императора о внутреннем». Когда солнце садится, ци замирает. Когда восходит — пробуждается. Живи по солнцу — и тело не подведёт.

— А если дела не позволяют ложиться рано? — спросил А-Шу.

— Тогда заведи толкового помощника. — Ли Хунчжан усмехнулся. — Или наложницу. Как я, — сказал он с неким самодовольством, на что Мо тихо кашлянула, и в этом кашле послышался смех.

— Третье, — продолжал Ли Хунчжан, разгорячившись. — Если чувствуешь гнев — не держи в себе. Но и не выплёскивай на жену. Гнев застаивается в печени, как ил в реке. Пройдись быстрым шагом. Пока пот не выступит. Я, когда злюсь на князя Чуня, хожу по кабинету взад-вперёд. Пол уже протёр.

Цзинфан не выдержал и рассмеялся. А-Шу улыбнулся, представив отца, марширующего по кабинету.

— А печаль? — спросил он.

— Печаль — в лёгкие. Тоска — в селезёнку. Страх — в почки. — Ли Хунчжан загнул три пальца. — Это, опять же, из «Жёлтого императора». Хочешь быть здоров — не давай эмоциям застаиваться. Двигайся. Дыши. И не держи в себе. — Он помолчал и добавил уже тише, почти без насмешки: — Знаешь. Когда твоя мать умерла, я очень долго сидел и смотрел в стену. Но потом, собрался, встал и пошёл. Потому что иначе — лёгкие, — сказал он, хлопнув себя по груди, А-Шу опустил глаза. Цзинфан молчал. Даже Цзинмай, кажется, перестал дышать во сне.

— И последнее, — сказал Ли Хунчжан, снова становясь прежним — сухим, ироничным, — женщина — это не поле боя. Здесь не надо воевать. Здесь надо быть внимательным. Если ты внимателен, она ответит тем же. Если ты терпелив, она будет ждать тебя с войны. Если ты дурак — она найдёт другого. И будет права, — сказав это, он поднялся, опираясь на трость.

— И да, Цзинфан. Никаких налоговых реформ в постели. Я проверял. Не работает, — заявил он, на что Мо, ожидавшая супруга в дверном проеме, наконец, не выдержав, тихо рассмеялась, прикрывая рот рукавом. Ли Хунчжан взял её под руку и исчез за аркой.

В комнате повисла пауза. Цзинмай всё ещё спал на траве. Цзинфан медленно поставил чашку на столик.

— Мне кажется, что он только что над нами издевался, — пробормотал он.

— Конечно, издевался, — ответил А-Шу. — Но в каждом его издевательстве содержится зерно истины. Так было всегда. Ты что, не привык?

— Я то привык. Просто… — Цзинфан покачал головой. — Ладно, холодный суп и прогулки от гнева — это я ещё могу принять. Но даосские практики от отца? В шестьдесят лет? Он бы еще про Цзинь Пин Мэй вспомнил!

— Ты сам сказал: ему шестьдесят, а он краснеет, когда Мо рядом. Ты думал, это само собой происходит? А, герой-любовник? — Цзинфан открыл рот, закрыл и снова открыл.

— Я не хочу об этом думать.

— Ну да, конечно. — А-Шу откинулся на спинку кресла и заложил руки за голову. — У тебя своих приключений хватает.

— Я молодой и холостой мужчина. Имею право, — Цзинфан фыркнул и потёр лицо ладонями. Цзинмай заворочался во сне и что-то пробормотал — кажется, «лошади». Братья переглянулись. — Но знаешь, что самое обидное? — сказал Цзинфан, подавшись вперед. — Он прав. Во всём. Я проверял: холодная пища на ночь — и правда тяжело спится. Прогулки от гнева тоже помогают. Я вчера, после банкета, прошёлся вокруг пруда три раза, и действительно полегчало. А про женщину, которая не поле боя… — он вздохнул. — Я, наверное, потому и не женат до сих пор, что отношусь к этому как к кампании.

— Вот видишь. — А-Шу пожал плечами. — Старый лис опять оказался умнее нас.

— Он всегда оказывается умнее нас. Это бесит.

— Это восхищает.

— Хрен редьки не слаще.

Они замолчали. Солнце поднималось над садом, и тени от абрикоса становились короче. Где-то в доме зазвенела посуда — слуги накрывали завтрак для тех немногих гостей, что остались до полудня.

— Ты знаешь, — сказал вдруг Цзинфан, — из всех его советов самый важный был не про практики.

— А про что?

— Про твою мать. Про то, как он сидел и смотрел в стену. А потом встал и пошёл, — сказал он, на что А-Шу кивнул. Он тоже это запомнил.

— Он редко говорит о ней, — сказал он, вновь перебирая четки, — наверное, ему до сих пор тяжело.

— Папа говорил, что когда была жива Чжоу, отец и не думал брать наложниц, — почему-то вспомнил Цзинфан, на что А-Шу ничего не ответил. Все было и так понятно.

Цзинмай наконец проснулся. Он сел на траве, потёр глаза и огляделся.

— А где папа?

— Ушёл, — ответил Цзинфан.

— Жалко. А что вы тут делали?

— Разговаривали, — сказал А-Шу. — О жизни.

— О чём именно? — сонно спросил мальчик, а братья переглянулись.

— О том, что холодный суп на ночь вреден, — сказал Цзинфан с легкой иронией. — Запомни. Пригодится.

Цзинмай кивнул с серьёзным видом и побрёл на выход — наверное, искать Мо. А-Шу и Цзинфан остались в комнате. Через час А-Шу должен был уехать, но сейчас ему не хотелось думать о дороге. Ему хотелось сидеть здесь, на удобном кресле с четками в руках, и слушать, как брат ворчит на отца. Это было просто. Это было правильно. Это было то, ради чего стоило возвращаться.

Сноски

¹ «Искусство внутренних покоев» (房中術, фанчжун шу) — древний даосский трактат об интимных практиках, часть традиционной китайской медицины. Ли Хунчжан упоминает его в шутливом разговоре с сыновьями о долголетии.

² «Трактат Жёлтого императора о внутреннем» (黃帝內經, Хуан-ди нэйцзин) — основополагающий текст китайской медицины, составленный около II века до н. э. Ли Хунчжан цитирует его, давая сыновьям советы о режиме сна и связи эмоций с внутренними органами.

³ Цзинь Пин Мэй (金瓶梅, «Цветы сливы в золотой вазе») — знаменитый китайский эротико-бытовой роман XVI века. Цзинфан упоминает его в разговоре с иронией: если отец уже заговорил о даосских практиках, то мог бы вспомнить и этот роман.

⁴ Князь Чунь (醇親王 Ихуань, 1840–1891) — седьмой сын императора Даогуана, отец императора Гуансюя. Один из лидеров консервативной оппозиции при дворе. Ли Хунчжан упоминает его как человека, на которого он часто злится — до такой степени, что «пол уже протёр», маршируя по кабинету.

⁵ Два дома — в романе семья Ли Хунчжана разделена на две резиденции: в одной живёт законная жена с детьми, в другой — сам наместник с наложницей Мо и теми из родственников, кого приютил. Это художественное усиление реальной ситуации: у Ли Хунчжана действительно было несколько резиденций, и госпожа Чжао часто жила отдельно от мужа, особенно в периоды его активной службы в Тяньцзине. Напряжённость между законной супругой и наложницей была обычным явлением для китайских семей того времени.