На третий день после приезда А-Шу столкнулся с Цзиншу лицом к лицу в саду резиденции — если это можно было назвать садом. Февральский ветер гонял по дорожкам сухие листья, деревья стояли голые, а пруд у восточной стены подёрнулся тонким льдом. Цзиншу сидел на каменной скамье у воды, закутавшись в тёплый плащ, с книгой в руке.

На семейном ужине А-Шу видел его мельком, через стол, и тогда он показался ему просто бледным юношей с материнскими глазами. Теперь, при дневном свете, он разглядел брата как следует. Цзиншу был высок — почти одного роста с А-Шу, — но худ до аскетизма: казалось, что под дорожным халатом не тело, а каркас из костей и сухих жил. Черты лица у него были тонкие, точёные — отцовские скулы, отцовский разрез глаз, — но всё это словно выцвело и заострилось. Не было в нём той грубоватой силы, которая чувствовалась в А-Шу и которую Ли Хунчжан носил в себе до старости. Вместо неё — холодная, почти болезненная утончённость. Аристократ, выросший в библиотеке, а не на плацу. Он походил на отца, но иначе: так похож на оригинал карандашный набросок, сделанный нетвердой рукой, — линии те же, а тени не хватает.

Заметив старшего брата, Цзиншу не убежал и не сделал вид, что не видит. Он закрыл книгу и поднялся. Поклонился — сухо, официально, как того требовал этикет. А-Шу ответил тем же.

— Я не помешал?

— Нет. — Цзиншу помолчал, словно решая, стоит ли продолжать разговор. — Я читал стихи. Точнее, перечитывал свои. Сверял с чужими.

— Можно? — А-Шу кивнул на книгу, а Цзиншу на мгновение замялся — было видно, что ему не хочется показывать написанное, но отказать старшему брату было бы невежливо. Он протянул тонкую тетрадь в серой обложке. А-Шу перелистал несколько страниц. Потом ещё несколько и поднял глаза. — Это твои?

— Мои, — ответил Цзиншу с тем особым напряжением в голосе, которое бывает у человека, ожидающего оценки и боящегося её одновременно.

— Хорошие, — сказал А-Шу, возвращая тетрадь. — Особенно вот это. — Он прочитал по памяти: —

«Ветер приносит запах старого чая

Гость у ворот, но хозяин медлит встать.

Не потому, что не рад,

Просто осень слишком тиха, чтобы говорить».

Цзиншу моргнул. Он явно не ожидал, что старший брат, военный, командир роты, запомнит его стихи с одного прочтения.

— Ты разбираешься в поэзии? — спросил он, и в его голосе впервые за весь разговор послышалось что-то, кроме сухости. То ли удивление, то ли осторожный интерес.

— Не очень. Но я умею читать. И это действительно хорошие стихи. Настоящие. Не просто «цветы цветут, луна сияет». У тебя есть свой голос.

— Свой голос… — Цзиншу опустил глаза. — Мой наставник говорит, что я слишком мрачен.

— Наставники всегда говорят, что ученики слишком что-то. Слишком умны, слишком мрачны, слишком много спрашивают. Это их работа. — пожал плечами А-Шу, на что Цзиншу чуть заметно усмехнулся — впервые за весь разговор. Усмешка была короткой, почти неловкой, но она была. А-Шу понял, что первый лёд треснул. — Я не знал, что ты пишешь стихи.

— Это… не для чужих глаз.

— Тогда спасибо, что показал. — вполне искренне поблагодарил он брата, на что Цзиншу поднял голову и посмотрел на А-Шу долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде не было враждебности — скорее, попытка понять.

— Ты не такой, как я ожидал, — сказал он наконец.

— А каким ты меня ожидал?

— Не знаю. — Цзиншу отвёл глаза. — Мать много говорила о тебе. Я думал, ты будешь… — Он осёкся, подбирая слово. — Другим.

А-Шу не стал спрашивать, что именно говорила госпожа Чжао. Он и так знал. Враг. Угроза. Сын от первой жены, который хочет занять место законного наследника. Вместо этого он сказал:

— Я тоже ожидал другого. Думал, ты будешь холоден со мной. Как твоя мать.

— Мать есть мать. Я — это я. — Цзиншу помолчал, глядя на лёд, подёрнувший пруд. — Она желает мне добра. Но её добро иногда тяжелее вражды.

А-Шу не нашёлся с ответом. Он смотрел на этого бледного юношу, который писал хорошие стихи и носил на плечах груз, которого не выбирал. Законный наследник великого человека — что может быть тяжелее? И он вдруг понял: Цзиншу не враг. Он просто другой. Выросший под крылом матери, которая внушила ему, что все вокруг — соперники. Но достаточно умный, чтобы начать сомневаться в её словах.

— Я не претендую на твоё место, — сказал А-Шу тихо. — У меня свой путь.

— Знаю. — Цзиншу кивнул. — Отец говорил.

— И ты ему веришь?

— Я хочу верить.

Они замолчали. Ветер шевелил голые ветви старого абрикоса над замёрзшим прудом. Где-то в доме слуги готовили завтрашний банкет, но здесь, у воды, было тихо.

— Послушай, — сказал вдруг А-Шу, — ты не знаешь, где Юэ? Я приготовил ей подарок, но не могу найти её второй день.

— Юэ? — Цзиншу поднял бровь. — Ты имеешь в виду Цзиншу?

— Да. Сестру. Мы зовём её Юэ, чтобы не путать с тобой. Я привёз ей кое-что из Аньхоя. Резную шкатулку с османтусом — у нас в поместье старый мастер режет по дереву, я попросил его сделать. Но она как сквозь землю провалилась.

Цзиншу помолчал. На его лице мелькнуло странное выражение — не раздражение, скорее, удивление.

— Она в восточном крыле, с матерью. Госпожа Чжао не очень хорошо себя чувствует с дороги, и Юэ читает ей вслух. — Он помолчал и словно не веря услышанному, вновь спросил. — Ты привёз ей подарок?

— А что тут такого?

— Ничего. — Цзиншу отвёл глаза. — Просто… я не ожидал, что ты помнишь о ней. Ведь насколько я знаю, вы никогда не встречались.

— Она моя сестра. — А-Шу пожал плечами. — Даже если я ее ни разу не видел, кровь не вода. Кстати, сколько ей? Одиннадцать?

— Сейчас ей двенадцать. Она выросла. И она… — Цзиншу запнулся. — Она будет рада подарку. Правда. Она мало кого видит, кроме матери и слуг. Ну и меня, конечно. Так что приезд братьев для неё — событие.

— Тогда я найду её завтра, до банкета. — А-Шу помолчал. — Спасибо.

— Не за что.

Цзиншу поклонился — на этот раз чуть теплее, чем в начале, — и пошёл к дому, кутаясь в плащ. А-Шу остался у пруда, глядя на тонкий лёд, и думал о том, что этот разговор был похож на первый шаг по замёрзшей воде. Но шаг был сделан. И лёд выдержал.

* * *

Главный банкет начался на следующий день в полдень, когда зимнее солнце едва пробивалось сквозь низкие облака.

Главный зал резиденции сиял. Красные фонари, золотые свитки с поздравлениями, шёлковые драпировки с иероглифом «долголетие». Двести гостей — чиновники всех рангов, офицеры Хуайской армии, иностранные консулы в парадных мундирах, купцы из Шанхая, представители провинциальных властей. Лучшие места занимали те, кто приехал из Пекина: сановники из Цзунли ямэня, военного министерства, министерства финансов.

От императрицы прибыл личный представитель — старый князь из клана Айсиньгёро, который зачитал поздравление от имени Цыси и малолетнего Гуансюя. Дар императрицы — резная шкатулка из сандалового дерева с нефритовой печатью — был выставлен на отдельном столике, и гости подходили посмотреть на него с почтительным любопытством.

Ли Хунчжан сидел во главе стола, одетый в парадный халат с вышитыми драконами — знак его ранга. По правую руку от него сидел Ли Ханьчжан, по левую — принц Гун, прибывший лично, несмотря на прохладные отношения с наместником в последние годы. Дальше — сановники, генералы, иностранцы.

Атмосфера была приподнятой, почти радостной. В воздухе витало то редкое чувство, которое бывает на переломе эпох, — ощущение, что худшее позади. Тайпины разгромлены. Няньцзюни рассеяны. Заводы Тяньцзиньского арсенала дают сталь, верфи в Фучжоу строят корабли, в Шанхае открываются школы. Империя, казалось, просыпалась от долгого сна.

— Вы только посмотрите на них, — тихо сказал Цзинфан А-Шу, кивая на иностранных консулов. — Десять лет назад они диктовали нам условия. Теперь они сидят за нашим столом и пьют за здоровье нашего отца.

— Это потому, что у нас появились пушки, — ответил А-Шу. — И заводы, которые их делают.

Сыновья сидели за отдельным столом, чуть поодаль от главного. Цзинфан — как старший и цзеюань — занимал почётное место. А-Шу сидел рядом с ним, в парадном халате шоубэя, который ему прислали вместе с приглашением. Цзиншу — напротив, с каменным лицом, но уже не таким напряжённым, как накануне. И Цзинмай, которого Мо всё-таки отпустила под присмотр старших братьев, сидел между А-Шу и Цзинфаном и смотрел на всё широко раскрытыми глазами.

— Смотри, — шепнул ему А-Шу, указывая на французского консула, — вон тот человек говорит на языке, который я тебя учу. — Сказал он, припомнив, что младший брат в последнее время частенько попадался ему и они даже успели выучить несколько слов на французском.

— На французском?

— Да.

— А почему у него такие усы?

— Потому что он француз.

Цзинмай захихикал. Цзиншу бросил на них короткий взгляд, но ничего не сказал.

Поздравления сменялись одно за другим. Поднимали чаши за здоровье наместника, за процветание империи, за победу над врагами. Французский консул произнёс тост на ломаном китайском, чем вызвал снисходительные улыбки. Английский представитель говорил по-английски, и Цзинфан переводил его слова — гладко, без запинки.

Когда поток поздравлений иссяк, слово взял сам Ли Хунчжан. Он поднялся — неспешно, опираясь на трость, — и зал затих.

— Шестьдесят лет, — произнёс он. — Много это или мало? Когда я был молод, я думал, что шестьдесят — это глубокая старость. Теперь я знаю: это только начало второй половины жизни. — По залу прокатился вежливый смех. — Я видел, как рушится империя и как она поднимается снова. Я видел войну и мир. Я видел смерть троих моих сыновей и рождение новых. Я построил армию. Я построил заводы, сделал многое и пережил многое. — Он помолчал. — Когда я был молод, нам говорили: Китай не может соперничать с Западом. У нас нет ни пушек, ни кораблей, ни знаний. Теперь у нас есть и то, и другое, и третье. Ещё не всё получается — но получается всё больше. — Он обвёл взглядом зал. — Говорят, что наша империя, наша Цин в упадке. Я не верю! Я вижу, как строятся заводы. Я вижу, как мои сыновья сдают экзамены и ведут солдат. Я вижу, как вы — каждый из вас — делаете свою работу. И я думаю: нет, империя не в упадке. Она в начале нового пути!

Зал взорвался аплодисментами. Гости вставали, поднимали чаши, кричали «Многие лета!». Ли Хунчжан стоял, опираясь на трость, и смотрел на них с той самой лисьей усмешкой, которую А-Шу помнил с детства.

— Старый лис, — тихо сказал Цзинфан, покачав головой, — как же он любит такие пафосные выступления.

— Да, — ответил А-Шу. — Но сегодня его день. Так что будь снисходительнее, — упрекнул он брата в чрезмерной серьёзности, на что тот хмыкнул.

Когда шум стих и гости вернулись к еде, А-Шу заметил, как к их столу направляется человек. Высокий, сухощавый, в строгом чиновничьем халате без украшений. Чжан Чжидун.

— Господин Чжан, — А-Шу поднялся и поклонился.

— Шоубэй Ли. — Чжан Чжидун чуть усмехнулся. — Я слышал, вы теперь командуете сотней. Да еще и сдали провинциальный экзамен.

— В середине списка. Не так блестяще, как мой брат.

— Я знаю, но в вашем случае, мой друг, это не принципиально. — Чжан перевёл взгляд на Цзинфана. — Рад с вами познакомится, уважаемый Ли Цзинфан. Примите мои сердечные поздравление со званием Цзеюаня. Ваш отец, должно быть, гордится.

— Стараемся оправдать, мастер Чжан, — ответил Цзинфан, с почтением в голосе.

— Уже оправдали. — Чжан Чжидун снова посмотрел на А-Шу. — Помните наш разговор пять лет назад? О том, что реформы не делаются в одиночку?

— Помню.

— Тогда я сказал, что вам понадобятся союзники. Теперь, глядя на вас, я вижу, что вы их находите. — Он чуть кивнул в сторону главного стола, где сидели братья Ли, принц Гун, сановники. — Это хорошо. Продолжайте.

— Благодарю, господин Чжан.

— Не благодарите. Просто не останавливайтесь и идите вперед. — Он кивнул, улъбнулся молчащему все это время Цзинмаю и отошёл, растворившись в толпе гостей.

— Кто это? — спросил Цзиншу. Это был едва ли не первый вопрос, который он задал за весь вечер.

— Чжан Чжидун, — ответил А-Шу, сев на свое место. — Лидер «партии чистых помыслов» и, с недавних пор, губернатор Шаньси. Один из умнейших людей в империи. Не знал, что отец и его пригласил.

— Я слышал о нём. Мать говорит, он враг отца.

— Не враг. Соперник. Это разные вещи.

Цзиншу задумался. А-Шу видел, как в его глазах мелькнуло что-то — не вражда, а скорее размышление. Может быть, он впервые задумался о том, что мир сложнее, чем рассказывала мать.

А-Шу хотел добавить что-то ещё — может быть, о Чжан Чжидуне, может быть, об их отце, который умел превращать соперников в союзников, — но не успел. Он не заметил, как подошла… ОНА! Просто в какой-то момент рядом со столом возникла тоненькая фигурка в нарядном халате цвета цветущего абрикоса — девочка лет двенадцати, с круглым лицом и глазами, в которых прыгали чёртики. Она смотрела прямо на А-Шу, не опуская взгляда, и в этом взгляде не было ни страха, ни застенчивости — только жгучее, откровенное любопытство.

— Ты — Ли Жунцзы, — сказала она, и это был не вопрос. — Мой второй брат!

— Юэ! — Цзинфан просиял и привстал. — Ты чего не со своими? Мать отпустила?

— Мама не знает, что я здесь, — сообщила Юэ с таким видом, будто речь шла о погоде. — Она беседует с женой наместника Цзянсу и думает, что я сижу рядом. А я сказала, что мне нужно отлучиться.

— И ты отлучилась, — А-Шу невольно усмехнулся. — Прямо к нашему столу. Какое удачное совпадение.

— Никакое не совпадение, — ответила она с достоинством. — Я специально. — Она посмотрела на него в упор. — Ты правда мой брат? Тот самый, которого отец таскал с собой повсюду, да еще и скрывал?

— Да, я твой брат, — озадаченно ответил он, переглянувшись с улыбающимся Цзинфаном, — И откуда у тебя такие познания?

— Папа рассказывал. Не мне, правда, — я слышала, как он говорил с мамой. Они думали, что я сплю. А я не спала. — Она помолчала, и в её глазах мелькнуло что-то взрослое, почти грустное. — Он говорил о тебе… странно. Так, как говорят о чём-то дорогом, что потеряли. Я тогда впервые поняла, что у меня есть ещё один брат. Не тот, которого я вижу каждый день, а другой. Спрятанный. Как в сказке.

А-Шу не нашёлся с ответом. Он смотрел на эту девочку, которая годами знала о его существовании, но не могла сказать ни слова. Которая слышала разговор родителей и хранила эту тайну. Которая теперь, при первой же возможности, пришла к нему — не из праздного любопытства, а потому что ждала этой встречи.

— И давно ты знаешь? — спросил он наконец.

— Лет с семи. — Она пожала плечами. — Я никому не говорила, что слышала. Это была не моя тайна.

— А Цзинфану?

— Ему — да. — Она бросила взгляд на старшего брата. — Он не удивился. Сказал: «Ты умная девочка. Когда-нибудь ты с ним встретишься». И вот мы встретились. Ты рад? — с хитрым выражением лица спросила она. Цзинфан, сидевший рядом, чуть заметно кивнул, но ничего не сказал. А-Шу перевёл взгляд с него на Юэ и обратно. Две пары глаз — одни старшего брата, которые знали всё с самого начала, и другие — младшей сестры, которая узнала случайно и молчала годами. И оба смотрели на него так, будто он был недостающей частью головоломки, которую они наконец-то нашли.

— Значит, ты специально подгадала, чтобы встретиться со мной?.

— Конечно. — Она улыбнулась. — Я же дочь Ли Хунчжана. Мы ничего не делаем просто так. Кстати, ты правда похож на отца, — заключила она. — Только плечи шире, чем у него. Ты, наверное, сильный?

— Тренируюсь, — ответил А-Шу, не зная, куда деваться от этого напора.

— Я так и думала. — Она покосилась на Цзинфана. — Этот вон всё время сидит над книгами, как и Цзиншу. С ним даже не поговоришь толком.

— Это почему это? — возмутился Цзинфан, откладывая палочки. — Я, между прочим, с тобой в прошлый приезд целый час разговаривал!

— О чём? — Юэ прищурилась. — О «Луньюе» и о том, как правильно толковать третий параграф «Да сюэ». Я чуть не уснула.

— Это был очень важный параграф! — начал Цзинфан, но осёкся под взглядом сестры. А-Шу заметил, что Цзиншу, сидевший напротив, чуть заметно усмехнулся — кажется, ему тоже доставалось от сестры за книжность. — Ладно, — сдался Цзинфан. — Признаю. Иногда я увлекаюсь.

— Иногда? — Юэ подняла бровь.

— Хорошо, часто. Но я же не виноват, что у нас в семье все либо книгочеи, либо воины.

— А я кто? — спросила Юэ.

— Ты… — Цзинфан задумался. — Ты — стихийное бедствие, которое способна утихомирить только госпожа Чжао. — сказал он, явно собираясь поддеть мелкую, но она мало того что не обиделась, так и еще заулыбалась на все тридцать два зуба.

— И это правильный ответ, — сказала Юэ с достоинством. — Можешь дальше читать свой «Луньюй». Я тебя прощаю. — Она повернулась к А-Шу, давая понять, что с братом-книгочеем вопрос закрыт, а с братом-воином разговор только начинается. — Папа говорит, ты уже шоубэй. Это ведь как капитан у иностранцев, да?

— Примерно. — сказал А-Шу, совершенно не ожидавших столь специфичного знания от девочки.

— Вот! — Она торжествующе обернулась к Цзинфану. — А ты до сих пор цзеюань и сидишь в секретариате.

— Я не просто сижу, четвертая сестра. Я помогаю нашему отцу. — заметил Цзинфан с притворной обидой. — к тому же Цзеюань — это очень почётно…

— Конечно, почётно. Но это скууучно! — надула она губки, но вдруг бросила взгляд на Цзинмая, который сидел между А-Шу и Цзинфаном и таращился на неё во все глаза. Юэ на мгновение замерла, встретившись с ним взглядом, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое. Она чуть заметно улыбнулась ему — одной из тех улыбок, которые ничего не обещают, но дают понять: «я тебя вижу». Цзинмай, не ожидавший такого внимания, расплылся в ответной улыбке и тут же уткнулся в свою тарелку, засмущавшись.

А-Шу заметил этот обмен взглядами и понял: она не подходит к младшему брату не потому, что не хочет. Просто знает — мать не одобрит. Госпожа Чжао никогда не скрывала своего отношения к наложнице и её сыну, и Юэ, при всей своей смелости, не могла перейти эту черту открыто. Но украдкой — могла.

— Ты приехал надолго? — спросила она, снова поворачиваясь к А-Шу.

— Завтра уже уезжаю вместе с дядей Чжаоцином, — пожал он плечами и увидел вполне искреннюю досаду на лице сестры.

— Так скоро? — Она нахмурилась. — Я думала, ты пробудешь хотя бы несколько дней.

— Дела. Рота ждёт.

— Рота… — Юэ вздохнула с тем особым выражением, какое бывает у детей, когда взрослые снова говорят о чём-то непонятном и скучном. — Вечно у вас дела. У папы — дела, у Цзинфана — экзамены, у Цзиншу — книги, у тебя — рота. А мне что прикажешь делать? Сидеть с мамой и вышивать?

— Ты же вроде любишь вышивать, — заметил Цзинфан.

— Люблю. Но не каждый же день! — Она снова повернулась к А-Шу. — Ладно. Раз ты уезжаешь завтра, тогда подарок — сегодня вечером. Я приду и ты расскажешь мне про бандитов. Хотя бы одну историю. Короткую.

— Договорились, — ответил А-Шу.

— Вот и хорошо. — Она кивнула с видом человека, который только что успешно завершил переговоры. И в этой улыбке, в этом спокойном, уверенном заявлении было столько света, что А-Шу на мгновение забыл, чья она дочь.

Он смотрел на неё и не мог найти в её лице ничего от матери — ни холода, ни острых скул, ни цепкого, оценивающего прищура. Кровь Ли пересилила: та же круглая челюсть, что у отца, те же живые, смеющиеся глаза, что у покойной госпожи Чжоу, которую А-Шу помнил только по описаниям. Даже ямочки на щеках — фамильные, лисьи. Как будто природа решила: хватит с этой семьи холода, пусть будет хоть один ребёнок, который смеётся.

— Я привёз тебе подарок, кстати, — сказал он, ощущав странное тепло от осознания наличия младшей сестренки. — Из Аньхоя. Резная шкатулка с османтусом.

— Правда? — Она захлопала в ладоши, забыв о всяком этикете. — А где она?

— В моей комнате. Я не взял её с собой — думал, ты не придёшь.

— Теперь я точно приду! — Она обернулась к матери, ища подтверждения, что жест был замечен. Госпожа Чжао, всё ещё беседовавшая с женой наместника, бросила на дочь короткий взгляд — «я всё вижу, но при людях ничего не скажу». Юэ снова повернулась к А-Шу. — Вечером… нет! … Завтра утром! Ты покажешь?

— Покажу. — обречённо согласился А-Шу, не желая сопротивлятся этому напору

Она улыбнулась ещё шире, поклонилась — на этот раз не церемонно, а тепло, по-детски — и упорхнула обратно к матери, бросив на ходу: «Я запомнила!». Когда она подошла к матери, госпожа Чжао положила руку ей на плечо и что-то тихо сказала, но Юэ, кажется, не слушала. Она всё ещё смотрела на А-Шу через плечо и улыбалась. А-Шу опустился на своё место. Цзинфан, сидевший рядом, покосился на него с усмешкой.

— Ну что? — спросил он. — Каково это — узнать, что у тебя есть сестра, которая унаследовала отцовскую хитрость?

— Страшно, — ответил А-Шу, качая головой. — Очень страшно. Представь, что будет, когда она вырастет.

— Я представляю. — Цзинфан кивнул. — И мне уже жаль всех тех, кто попытается ей указывать. — Он покосился на Цзинмая, который всё ещё смотрел туда, где скрылась Юэ. — Ну что, Цзинмай, понравилась сестрёнка?

Цзинмай, застигнутый врасплох, густо покраснел и уткнулся в свою тарелку.

— Она на меня посмотрела, — пробормотал он, не поднимая глаз. — И улыбнулась. Как будто я тоже настоящий брат.

— Ты и есть настоящий брат, — сказал Цзинфан спокойно.

— Она раньше никогда на меня не смотрела. Я думал, я ей не нужен. А теперь… — Он запнулся, подбирая слова. — Теперь я хочу подарить ей что-нибудь. Можно?

А-Шу переглянулся с Цзинфаном. Этот мальчик, которого госпожа Чжао старательно не замечала все эти годы, только что получил от своей единственной сестры первый знак внимания. И этого оказалось достаточно, чтобы он почувствовал себя частью семьи.

— Можно, — ответил А-Шу. — Завтра утром. До отъезда.

А-Шу посмотрел туда, где сидела Юэ. Она уже не смотрела на него — что-то говорила матери, размахивая руками, и в этом жесте было столько жизни, что даже госпожа Чжао, казалось, смягчилась на мгновение. И он вдруг подумал, что в этой семье, где все что-то делили и чего-то боялись, был один человек, который ничего не делил и никого не боялся. И этот человек только что пообещал прийти к нему утром за подарком.

* * *

Праздник продолжался до позднего вечера. Гости пили, ели, произносили речи. Иностранцы ушли раньше всех — английский консул сослался на дела, французский последовал его примеру. Князья и сановники разъехались к полуночи. Остались только свои — братья, сыновья, несколько старых друзей.

А-Шу вышел во внутренний двор, чтобы подышать. Морозный воздух обжигал лицо, но после душного зала это было приятно. Он стоял, глядя на звёзды, и думал о том, что сегодня он впервые почувствовал себя частью клана. Не просто сыном своего отца — частью большой семьи, у которой есть прошлое и, возможно, будущее.

А еще он услышал то, чего не слышал никогда. Надежду. Не просто слова — чувство. Чувство, что империя может выжить. Что всё было не зря.

Дверь скрипнула. К нему вышел Цзинфан.

— Ты чего здесь? Замёрзнешь.

— Думаю. О том, что у нас большая семья. А я всё никак не привыкну к этому. Я же всегда был один, а тут… — Жунцзы пожал плечами.

— Привыкай. — Цзинфан встал рядом. — Ты теперь не просто А-Шу из горной деревни. Ты — Ли Жунцзы. Шоубэй. Цзюйжэнь. Сын наместника. У тебя есть братья, дядья, сестра. И отец, который сегодня сказал, что гордится тобой. При всех. — Он помолчал и вдруг усмехнулся — невесело, но и без горечи. — Знаешь, я сегодня слышал, как один сановник выражал отцу соболезнования.

— Соболезнования? — А-Шу повернулся к брату.

— Ну да. У него, видишь ли, три сына. Один — приёмный, пусть и цзеюань. Второй — законный, но до сих пор без степени. А третий… — Цзинфан покосился на А-Шу. — Третий вроде и сдал экзамен, но в военные подался. Ни блеска, ни положения. Бедный наместник Чжили, такая печаль. — Цзинфан явно иронизировал, так что А-Шу хмыкнул.

— Бедный, бедный Ли Хунчжан. Как же он это переживет? — поддержал А-Шу шутливый тон брата.

— Вот и я о том же. — Цзинфан покачал головой. — Они смотрят на тебя и видят середину списка. Шоубэя. Военную косточку. И думают: «Не дотянул до нормальной карьеры «. — Он помолчал, вдохнув от раздражения. — А я смотрю на тебя и думаю: «Слава небу, что они ничего не знают».

— Пусть не знают. Мне не нужно их уважение.

— Знаю. Поэтому ты здесь, а они там. — Цзинфан кивнул в сторону зала, откуда ещё доносился приглушённый шум. — Скажи, брат. Ты ему веришь?

— Чему? — не понял он вопроса.

— Тому, что сказал отец. О будущем? — спросил он, и судя по тому, насколько он серьёзно смотрел на брата, вопрос для него действительно был крайне серьёзен. И Жунцзы ответил.

— Я хочу верить. Этого достаточно, — на что Цзинфан кивнул.

— Знаешь, что сказал принц Гун, когда уходил? Он сказал: «Твой отец — опасный человек. Он заставляет людей верить в будущее». По-моему, это лучший комплимент, который можно сделать.

— Да, — согласился А-Шу. — Наверное.

Они стояли во дворе под зимними звёздами, два брата, два сына Ли Хунчжана, и думали о том, что завтра начнётся новый день. И новый путь. И они пойдут по нему вместе.

Сноски

¹ Принц Гун (恭親王 Исинь, 1833–1898) — шестой сын императора Даогуана, младший брат императора Сяньфэна. В 1861 году вместе с Цыси организовал переворот, отстранивший регентский совет. Возглавлял Цзунли ямэнь (министерство иностранных дел) и был одним из главных проводников политики «самоусиления». К 1883 году его влияние начало падать из-за конфликта с Цыси и консерваторами, но на юбилее Ли Хунчжана он всё ещё остаётся ключевой фигурой. Его фраза «Твой отец — опасный человек. Он заставляет людей верить в будущее» — одновременно комплимент и предостережение: верить в будущее в цинском Китае действительно было опасно.

² Цзиньши (進士) — высшая учёная степень в имперском Китае. Присуждалась после успешной сдачи столичного экзамена. Ли Вэньань, дед А-Шу, получил эту степень в 1838 году, открыв дорогу к чиновничьей карьере для своих сыновей.

³ «Ли цзи» (禮記, «Записи о ритуале») и «Чжоу ли» (周禮, «Чжоуские ритуалы») — классические конфуцианские тексты, входящие в канон. На провинциальном экзамене требовалось толкование тёмных мест из этих книг и сравнение комментариев разных школ.

⁴ Чжу Си (朱熹, 1130–1200) и Хань Юй (韓愈, 768–824) — философы, чьи толкования конфуцианского канона считались авторитетными. Чжу Си был ортодоксальным комментатором, чьи интерпретации признавались официальными на экзаменах. Хань Юй — танский учёный, известный независимыми суждениями. Перепутать их толкования на экзамене было бы серьёзной ошибкой.

⁵ Цзунли ямэнь (總理衙門) — министерство иностранных дел империи Цин, созданное в 1861 году. Принц Гун был его основателем и многолетним руководителем. Сановники из Цзунли ямэня присутствуют на банкете среди почётных гостей.

⁶ Цыси и Гуансюй в 1883 году. Императору Гуансюю одиннадцать лет, реальная власть остаётся у Цыси как регентши. Присылка личного представителя и дара на юбилей Ли Хунчжана — знак того, что императрица продолжает считать наместника Чжили своим главным союзником среди ханьских чиновников.

⁷ Юэ (李經璹, в замужестве Ли Цзюйоу) — младшая дочь Ли Хунчжана от госпожи Чжао. В семье её называют Юэ, чтобы не путать с братом Цзиншу. В 1883 году ей двенадцать лет. В главе показана как живая, смелая девочка, унаследовавшая отцовский характер и материнскую хитрость, но использующая её не для интриг, а чтобы увидеть братьев.

⁸ Цвет цветущего абрикоса (杏色, синсэ) — тёплый, нежный оттенок оранжево-розового, популярный в цинском Китае среди молодых девушек. Упоминание абрикоса в цвете халата Юэ перекликается с семейной символикой: старый абрикос рос во дворе родового поместья Ли.

⁹ Стихотворение Ли Цзиншу — приведённое в тексте четверостишие («Ветер приносит запах старого чая…») не является оригинальным произведением Ли Цзиншу. Его юношеские стихи не сохранились, однако современники отмечали его поэтический талант и особый интерес к темам природы, одиночества и быстротечности времени. Стихотворение в главе написано в его стиле.

¹⁰ Отношение к военным в цинском Китае. В конфуцианской системе ценностей военная карьера традиционно считалась менее почётной, чем гражданская. Классическая формула социальной иерархии «ши-нун-гун-шан» (учёные, крестьяне, ремесленники, торговцы) вообще не включала военных как отдельное сословие. Бытовала поговорка: «Хорошее железо не идёт на гвозди, хороший человек не идёт в солдаты» (好铁不打钉，好男不当兵). Корни такого отношения уходят в эпоху Сун (X–XIII века), когда гражданские чиновники сознательно ограничивали влияние военных, опасаясь переворотов. К XIX веку ситуация несколько изменилась из-за непрерывных войн — появились влиятельные военачальники вроде Цзэн Гофаня и Ли Хунчжана, — но в среде столичного чиновничества пренебрежение к «военной косточке» сохранялось. Офицер, даже заслуженный, воспринимался как человек, не достигший успеха на гражданском поприще.

«Время великих надежд». Начало 1880-х годов было коротким периодом, когда империи Цин казалось, что кризис позади. Тайпины разгромлены, няньцзюни рассеяны, мусульманское восстание на северо-западе подавлено. Заводы Тяньцзиньского арсенала давали сталь, Фучжоуская верфь строила корабли, в Шанхае открывались школы. Ли Хунчжан, Чжан Чжидун и другие реформаторы верили, что Китай сможет догнать Запад. Это настроение — затишье перед бурей: через год начнётся Франко-китайская война (1884–1885), а через десять лет — катастрофическая Японо-китайская (1894–1895), которая похоронит надежды 1880-х.