Глава была поделена на две части с целю улучшения произведения. Вторая половина главы будет отдельной главой с новыми вставками. Прошу простит за неудобство!

1882 год начался с холодов и тревожных вестей. Французы усиливали давление в Тонкине, газеты писали о возможной войне, а в Аньхое А-Шу паковал книги. Провинциальный экзамен ждал.

Они с Цзинфаном выехали в Нанкин за две недели до начала. Брат был спокоен — для него это был уже третий провинциальный экзамен, и он знал, чего ждать. А-Шу — впервые. Он не показывал волнения, но Цзинфан, хорошо его знавший, заметил, как брат молчит всю дорогу.

— Боишься? — спросил он.

— Нет. Думаю.

— О чём?

— О том, что канон — это не математика. В математике ответ либо правильный, либо нет. В каноне — зависит от того, кто читает.

— Именно. Поэтому не пытайся быть умным. Пытайся быть правильным. — сказал он, а А-Шу в очередной раз подивился на то, какие же они с братом разные.

Экзамен проходил в тех же длинных приземистых бараках, что и уездный семь лет назад. Но теперь А-Шу знал: ставки выше. Степень цзюйжэня — это не просто строчка в списке. Это пропуск в мир, где принимают решения.

Три сессии по три дня. Девять дней в тесной келье. Холодный рис, остывший чай, короткий сон на жёсткой циновке. Темы были сложнее, чем на уездном: толкование тёмных мест из «Ли цзи» и «Чжоу ли», требование сравнивать комментарии разных школ. А-Шу писал медленно, проверял, переписывал. Один раз едва не перепутал толкование Чжу Си с толкованием Хань Юя — ошибка, которую экзаменаторы не простили бы.

На девятый день, когда последняя сессия завершилась, он вышел из кельи и остановился на пороге, щурясь от солнечного света. Ноги гудели, спина ныла, пальцы сводило судорогой.

Цзинфан ждал у ворот. Вид у него был измученный, но он улыбался.

— Ну что?

— Не знаю. Кажется, неплохо. А ты?

— Я сделал всё, что мог. Остальное — не нам решать.

Результаты объявили через две недели. Толпа у ворот экзаменационного двора гудела, напирала, выкрикивала имена. А-Шу и Цзинфан стояли в стороне и ждали, пока поредеет.

Когда наконец они подошли к спискам, А-Шу провёл глазами по столбцам. Его имя нашлось не сразу — в середине, среди тех, кто прошёл, но не блеснул. Ли Жунцзы.

Он выдохнул. Прошёл. Этого было достаточно. Цзинфан стоял рядом и молча смотрел на список. А-Шу проследил за его взглядом и замер. В самом верху, на первом месте, значилось: Ли Цзинфан.

— Ты… — А-Шу не верил своим глазам. — Первый. Ты занял первое место!

Цзинфан не отвечал. Он стоял, вцепившись взглядом в своё имя, и лицо его было таким, будто он вот-вот проснётся. Потом он медленно повернулся к брату.

— Первый, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Первый в провинции. Цзеюань.

— Цзеюань, — подтвердил А-Шу. — Первый среди всех сдававших в Цзянсу. Ты понимаешь, что это значит? Твой отец — то есть… наш отец — будет в восторге. Твой настоящий отец, дядя… он… — он говорил, все еще не веря и Цзинфан вдруг рассмеялся — нервно, с дрожью в голосе.

— Я дважды проваливался. Дважды, А-Шу! Я думал, что никогда не сдам. А теперь… — он осёкся и провёл ладонью по лицу. — Это из-за тебя.

— Я не писал за тебя сочинения, Цзинфан…

— Ты не дал мне сдаться. — прервал его брат, — Когда я хотел бросить всё и уйти в секретари навсегда, ты сказал: «Попробуй ещё раз». Когда я говорил, что канон — это не моё, ты говорил: «Ты умнее меня!». Ты врал, но я тебе верил.

— Я не врал. — он положил руку на плечо брата, — Ты всегда был умнее меня в плане всего того, что требовало усидчивости. Просто тебе от чего-то не хватало уверенности.

— Теперь хватает. — Цзинфан выпрямился и посмотрел на список. — Первый в провинции. Цзеюань. Кто бы мог подумать.

— Я мог, — сказал А-Шу с усмешкой.

— Ха! — усмехнулся Цзинфан, посмотрел на него долгим взглядом, потом вдруг обнял — крепко, по-мужски, без лишних слов. А-Шу ответил тем же.

— Спасибо, брат, — тихо сказал Цзинфан. — Спасибо тебе.

— Не за что. Ты сам это сделал.

— Но без тебя я бы не смог.

Они стояли у ворот экзаменационного двора, не обращая внимания на толпу, и молчали. Первый и середина. Цзеюань и цзюйжэнь. Два брата. Два сына Ли Хунчжана. Вечером они сидели в гостинице и пили чай. Усталость схлынула, оставив приятную пустоту. Цзинфан всё ещё был немного оглушён своим успехом.

— Цзеюань, — произнёс он, качая головой. — Мне до сих пор не верится.

— Привыкай. Теперь ты — первый среди равных. Так что тебе придется основательно постараться на столичном экзамене.

— Столичный экзамен… — Цзинфан задумался. — Я, наверное, ещё год подожду. Хочу подготовиться как следует. А ты?

А-Шу задумался. Столичный экзамен — это была вершина. Но у него были и другие дела. Рота, которую он не мог бросить. Долги перед отцом.

— Я тоже подожду, — сказал он наконец. — У меня ещё есть чему учиться.

— Правильно, спешить не надо. Ты же не собираешься побивать рекорд Чжан Чжидуна?

— Это мне не нужно, — покачал головой А-Шу и взял пиалу.

Они подняли пиалы — не вином, а чаем, — и выпили. За братство. За успех. За будущее.

А-Шу написал отцу короткое письмо: «Мы оба прошли. Цзинфан — первый в провинции, цзеюань. Я — в середине. Оба цзюйжэни».

Через две недели пришёл ответ. Длиннее обычного — целых три строки:

«Поздравляю обоих. Горжусь. Отец».

А-Шу прочитал письмо дважды. Он знал: из всех отцовских похвал эта была самой тёплой. И самой заслуженной — для них обоих.

* * *

Первое место на провинциальном экзамене — это было не просто «сдал лучше всех». Это было звание цзеюань (解元) — «первый среди развязавших узел», одно из самых почётных учёных званий в империи. Таких людей знали поимённо. Их имена печатали в столичных ведомостях. Их приглашали на приёмы к наместнику. Им открывались двери, которые для обычных цзюйжэней оставались закрыты.

Цзинфан шёл по улицам Нанкина и чувствовал себя самозванцем. Ему кланялись незнакомые люди. Секретарь экзаменационной комиссии лично вручил ему именную табличку с печатью — знак отличия, который цзеюань имел право носить на поясе. Старые учёные, ещё вчера не замечавшие его, теперь подходили и говорили: «Мы ждём вас в столице».

В гостинице, где они остановились, собралась целая толпа. Местные шэньши — учёная элита Нанкина — пришли засвидетельствовать почтение. Приглашали на обеды, на собрания, в академии. Цзинфан, непривычный к такому вниманию, терялся. А-Шу, стоя в стороне, усмехался.

— Ты хотел признания? Получай.

— Я не хотел такого признания. Я хотел просто сдать.

— Поздно. Теперь ты — лицо нашего поколения. Так что братец, привыкай.

Вечером в резиденции наместника Цзянсу давали приём в честь успешных соискателей. Цзинфан, как цзеюань, сидел на почётном месте — рядом с наместником, который лично поднял за него чашу. А-Шу сидел в середине зала, среди обычных цзюйжэней, и наблюдал за братом с гордостью, которую не показывал.

— Этот парень — первый, — сказал сосед по столу, не знавший, кто такой Ли Жунцзы. — Говорят, он из семьи Ли. Сын наместника Чжили.

— Приёмный, — уточнил А-Шу.

— Какая разница? Первый в провинции! Такой сын стоит десятерых родных.

А-Шу кивнул и отпил чай. Он знал: Цзинфан заслужил это. И он был рад, что брат наконец-то получил то, о чём мечтал.

Поздно вечером, когда гости разошлись, братья сидели в своей гостинице. Цзинфан снял парадный халат и сидел на циновке, глядя в потолок.

— Я устал, — сказал он. — От людей, от поздравлений, от всего. Как будто я пробежал десять ли.

— Ты «пробежал» семь лет. Имеешь право.

— Знаешь, что сказал наместник? Он сказал: «Ваш отец будет гордиться». И я вдруг подумал — а который из них?

— Оба, — ответил А-Шу. — И Ли Хунчжан, и Ли Чжаоцин. Ты — их сын. Так что не думай лишнего.

— И то верно, — кивнул Цзинфан, — кстати, знаешь, когда я провалился в первый раз, папа сказал мне: «Провал — это не конец. Это урок». Я тогда не понял. Думал, он просто утешает нерадивого отпръска. А теперь понимаю. Я бы не стал первым, если бы не провалился тогда.

А-Шу на ето ничего не ответил, лишь задумчиво кивнул, принимая к сведению ету своеобразную мудрость.

Больше они в тот день не говорили. Через минуту Цзинфан уже спал — впервые за много дней по-настоящему, без тревоги о завтрашнем экзамене. А-Шу сидел рядом и думал о том, что этот день изменил всё. Его брат больше не был просто приёмным сыном, который пытается доказать, что он чего-то стоит. Теперь он был цзеюанем. И никто не мог у него этого отнять.

* * *

В Аньхой они вернулись в начале зимы.

Весть о том, что Цзинфан занял первое место в провинции, долетела до поместья раньше них. Когда повозка остановилась у ворот, на крыльце уже стояли Ли Чжаоцин, Лао Чжан, старые слуги и вся рота — сто пятьдесят человек, выстроившихся в две шеренги. А-Шу не ожидал такого. Он-то думал, что они вернутся тихо, как всегда, но видимо у его дяди были свои планы.

— Построение в честь цзеюаня! — крикнул Дашу, и рота рявкнула приветствие так, что с абрикоса слетели последние листья. Цзинфан, выходивший из повозки следом, замер.

— Это… это мне?

— Тебе, — сказал Ли Чжаоцин, спускаясь с крыльца. — Первый в провинции. Сын, которым я гордился всегда, но теперь имею право сказать это вслух.

Он обнял Цзинфана — сухо, по-мужски, но А-Шу видел, как дрогнули его руки. Старый Ли Чжаоцин, который никогда не показывал чувств, сейчас едва сдерживался.

— Я… — начал Цзинфан.

— Молчи. Ты сделал то, чего не смог я. Я никогда не был цзеюанем. Твой дед был цзиньши, но и он не занимал первого места в провинции. Ты — первый в нашем роду.

— Но я не наследник… — расчувствовался Цзинфан.

— Ты — мой сын. И этого достаточно.

Вечером в поместье устроили праздник. Не такой пышный, как в Нанкине, — без наместников и сановников. Но А-Шу подозревал, что для Цзинфана этот праздник был важнее всех столичных приёмов. Столы накрыли прямо во дворе, под старым абрикосом. Рота гуляла вместе с семьёй — Дашу, Сяошу и Лю сидели за одним столом с Ли Чжаоцином и братьями. Лао Чжан поднял чашу за цзеюаня и сказал короткую речь — три фразы, но таких, что Цзинфан покраснел.

А-Шу сидел рядом с Чэнь Юэ, которая приехала на праздник с родителями. Она была в нарядном платье и держалась скромно, но когда их взгляды встречались, она чуть заметно улыбалась.

— Ты гордишься братом? — спросила она тихо.

— Да.

— А собой?

— Я сдал. Я с самого начала не собирался гонятся за оценкой и местом. Так что этого достаточно.

— Значит, ты доволен? — Она чуть склонила голову, изучая его лицо.

— Доволен. — Он помолчал. — Странно. Я редко бываю доволен собой.

— Тогда позволь себе хоть один вечер просто радоваться. Сегодня — праздник. — А-Шу посмотрел на неё. Она была права. Он кивнул и поднял чашку.

— За цзеюаня, — сказал он.

— За цзеюаня! — подхватила рота.

Цзинфан, сидевший во главе стола, закатил глаза, но было видно: он счастлив.

Праздник закончился за полночь, а уже через несколько дней началась подготовка к другому, гораздо более масштабному событию. Ли Хунчжану исполнялось шестьдесят. Юбилей наместника Чжили должен был стать демонстрацией могущества клана Ли — и пропустить его было нельзя.

Приглашение пришло в конце месяца. Не письмо — официальный пакет с печатью: «Наместник Чжили приглашает всех сыновей прибыть в Тяньцзинь для участия в праздновании шестидесятилетия». Всех сыновей. Это означало, что ждали и Цзинфана, и А-Шу, и Цзиншу — законного наследника, которого А-Шу не видел много лет.

— Отец хочет, чтобы мы были вместе, — сказал Цзинфан, прочитав приглашение. — Все трое.

— Впервые в жизни.

— Да. Красиво получится. Два цзюйжэня и законный наследник. Один — цзеюань. Госпожа Чжао будет в ярости. — иронично прокомментировал ситуацию Цзинфан.

— Она всегда в недовольна, — резонно заметил А-Шу.

— На этот раз — особенно. Её сын ещё не сдал даже уездного, а мы уже цзюйжэни. И один из нас — первый в провинции.

А-Шу задумался. Он не видел Цзиншу с тех пор, как тот был шестилетним мальчиком на крыльце нанкинской резиденции. Теперь ему девятнадцать. Что он за человек? Похож ли на мать? На отца? И как он отнесётся к старшим братьям, которых никогда не знал?

— Когда выезжаем? — спросил он.

— Через две недели. Отец хочет, чтобы мы прибыли заранее.

— Тогда нужно подготовиться.

— К чему? К празднику?

— К встрече с Цзиншу. И с госпожой Чжао.

Цзинфан кивнул. Он понимал: юбилей будет не просто праздником. Это будет проверка. Для всех.

* * *

Тяньцзинь в феврале был холодным и серым. С моря дул ледяной ветер, над портом висела морось, и даже чайки, обычно крикливые и вездесущие, куда-то попрятались. Но резиденция наместника Чжили гудела, как растревоженный улей.

Ли Хунчжану исполнялось шестьдесят.

Шестьдесят лет — дата, которую в империи Цин отмечали как великую веху. Прожить шесть десятилетий, пройти через войны, опалы, возвышения, через тайпинов и дворцовые интриги, построить армию и заводы, стать наместником Чжили и фактически вторым человеком в государстве — это был не просто юбилей. Это была демонстрация могущества.

Гости съезжались за три дня. Чиновники из Пекина, офицеры Хуайской армии, иностранные советники, купцы из Шанхая, представители провинциальных властей. Резиденция была украшена красными фонарями и свитками с поздравлениями. В главном зале накрыли столы на двести персон. Слуги сбивались с ног.

А-Шу прибыл за неделю до праздника, как и велел отец. С ним были Цзинфан и Ли Чжаоцин — дядя редко покидал поместье, но ради юбилея старшего брата сделал исключение. Они поселились в боковом крыле резиденции, которое Ли Хунчжан отвёл для семьи.

Цзиншу приехал на следующий день. С госпожой Чжао. А-Шу увидел их из окна — высокий, бледный юноша с отцовской осанкой и материнскими глазами выходил из кареты, подавая руку матери. Он был одет строго, как подобает законному наследнику, и держался с той особой скованностью, которая выдаёт человека, выросшего под пристальным надзором.

— Вот он, — сказал Цзинфан, стоя рядом. — Наш законный наследник. Волнуется.

— Ты его знаешь?

— Видел пару раз. Он… сложный. Не злой, но закрытый. Мать держит его в ежовых рукавицах.

— Будет интересно.

— Будет, — согласился Цзинфан.

Цзиншу уже направился к дому, подав руку матери, но из повозки тем временем выбралась ещё одна фигура — тоненькая, в тёплом дорожном халате, с круглым лицом и двумя косичками, перевязанными красными ленточками. Девочка лет одиннадцати, не больше. Она спрыгнула на землю без посторонней помощи, одёрнула халат и тут же принялась вертеть головой по сторонам, разглядывая двор, слуг, дом — всё сразу, с таким жадным любопытством, что А-Шу невольно усмехнулся.

— А это кто? — спросил он, кивая в сторону девочки.

— Ты не знаешь? — Цзинфан удивлённо поднял бровь. — Это Юэ. Наша сестра. Ну, формально — дочь госпожи Чжао. Но кровь-то отцовская.

— Сестра? — А-Шу нахмурился. — Я не знал, что у меня есть сестра.

— Ты много чего не знал, — пожал плечами Цзинфан. — Она родилась, когда ты уже жил в Аньхое. Отец о ней писал, но, видимо, ты пропустил то письмо. Или дядя не передал. — Он помолчал. — Ей одиннадцать. Зовут Цзиншу, как и брата, но все называют её Юэ, чтобы не путать.

Девочка тем временем заметила, что на неё смотрят, и уставилась в ответ — прямо, без тени смущения. И, дерзко усмехнувшись, вошла в дом. А-Шу вдруг понял, что грядущее мероприятие обещает совершенно неожиданные сюрпризы.

— Кажется, ты ей понравился, — заметил Цзинфан.

— С чего ты взял?

— Она усмехнулась. Обычно она так делает, когда присматривается к человеку. Как отец.

— Отец усмехается, когда готовит интригу.

— Вот именно. — Цзинфан хлопнул его по плечу. — Пошли. Вечером узнаем, что она задумала.

* * *

Вечером, накануне основного праздника, Ли Хунчжан собрал семью в малом зале. Только своих. Никаких чиновников, никаких посторонних. Он сидел во главе стола — уставший, но довольный, — и смотрел на тех, кто собрался перед ним.

Рядом с ним, на почётном месте, сидел его старший брат — Ли Ханьчжан. Такой же, как Ли Хунчжан, и в то же время другой: те же острые скулы, тот же цепкий взгляд, но мягче черты, спокойнее осанка. Наместник Хугуана, второй по влиянию человек в клане, он приехал из Учана за неделю до праздника и теперь сидел по правую руку от младшего брата с видом человека, который имеет на это полное право.

Чуть поодаль сидели средние братья — Ли Юньчжан и Ли Фэнчжан. Первый — невысокий, круглолицый, с добродушной усмешкой в уголках губ. Второй — сухощавый, молчаливый, с длинными пальцами учёного. Оба управляли семейными делами в Аньхое, не занимали высоких постов, но без них клан не стоял бы так прочно. И наконец, Ли Чжаоцин — младший из братьев, наставник А-Шу, который сидел рядом с Цзинфаном.

— Вот и все, — сказал Ли Хунчжан. — Вся семья. Впервые за много лет. Братья, сыновья, жёны, дети. Не хватает только Хэчжана. — Он помолчал. — Выпьем за него.

Все подняли чаши. Ли Хэчжан, третий брат, умер три года назад. А-Шу никогда его не видел. Но по тому, как замолчали старшие, он понял: этого человека любили.

— Теперь о живых, — продолжил Ли Хунчжан, ставя чашу. — Жунцзы, подойди. — А-Шу поднялся и подошёл к старшим. Ли Ханьчжан смотрел на него с откровенным интересом. — Это тот самый, — сказал Ли Хунчжан. — Мой сын от госпожи Чжоу. Ли Жунцзы.

— Я слышал о тебе, — произнёс Ли Ханьчжан. Голос у него был глубже, чем у брата, и звучал он мягче. — Слышал, что ты сдал экзамены и недавно получил роту, я прав?

— Так точно, дядя.

— И как, справляешься?

— Стараюсь. — чуть потупил он взгляд от пристального взгляда такого количества родственников.

— «Стараюсь», — Ли Ханьчжан усмехнулся и повернулся к брату. — Он говорит точь-в-точь как ты в его возрасте. Помнишь, как ты говорил Цзэн Гофаню «я стараюсь»?

— Помню, — ответил Ли Хунчжан, поглаживая породку. — Цзэн Гофань тогда сказал: «Стараться мало. Надо делать». И мне пришлось делать.

— Вот и ты делай, — сказал Ли Ханьчжан А-Шу. — Рад познакомиться, племянник. Давно пора было.

А-Шу поклонился. Затем подошёл к средним братьям. Ли Юньчжан, круглолицый и улыбчивый, поднялся и хлопнул его по плечу.

— А ты здоровый! Я думал, ты помельче будешь. Чжаоцин писал, что ты худой, как жердь. Ничего не худой. В кого такой?

— В отца, — сказал Ли Чжаоцин, не вставая с места. — Его точная копия в молодости, только глаза мамины.

— Вижу. — Ли Юньчжан ещё раз хлопнул его по плечу и сел. — Рад, племянник. Заходи как-нибудь в гости. У нас в Хефее может и скучно, но кормят хорошо.

Ли Фэнчжан, сухощавый и молчаливый, ограничился коротким кивком. Но А-Шу заметил, что глаза у него внимательные, изучающие — он не говорил ничего, но запоминал всё. Позже А-Шу узнал, что этот дядя ведает семейной казной и знает о доходах и расходах клана больше, чем сам Ли Хунчжан.

— А это Цзинфан, — продолжал Ли Хунчжан, когда А-Шу вернулся на место. — Мой старший сын. Цзеюань. Первый в провинции.

— Знаю, — сказал Ли Ханьчжан. — Читал списки. Поздравляю, племянник. Мъ все гордимся, что в семье наконец-то появился кто-то настолько одарённый.

Он бросил взгляд на Ли Чжаоцина, и тот чуть заметно кивнул. Никто не сказал вслух, что Цзинфан — родной сын самого Ли Чжаоцина. Это знали все, но в этом доме он был сыном Ли Хунчжана, и никто не смел говорить иначе.

— А это Цзиншу, — Ли Хунчжан указал на законного наследника. — Мой третий сын и законный наследник.

Цзиншу поклонился дядьям. Ли Ханьчжан посмотрел на него внимательно, но ничего не сказал. Ли Юньчжан улыбнулся и заметил:

— Вырос. Помню его вот такого. — Он показал рукой на уровень стола. — А теперь выше меня. В кого пошел хоть?

— В мать, — тихо сказал Ли Фэнчжан, и это было единственное слово, которое он произнёс за весь вечер. Госпожа Чжао, сидевшая напротив, поджала губы, но промолчала.

— А это Юэ, — продолжал Ли Хунчжан, и в его голосе впервые за вечер послышалась теплота. Он кивнул в сторону девочки, сидевшей рядом с госпожой Чжао. — Моя дочь. Ей одиннадцать.

Юэ не встала — по этикету девочке её возраста не полагалось подниматься перед старшими мужчинами, если она уже сидит. Но она наклонила голову в вежливом поклоне — ровно настолько, насколько требовали приличия. И ничего не сказала. Только глаза её блестели, перебегая с одного дяди на другого, и А-Шу заметил, как она украдкой посмотрела на него — быстро, но внимательно.

Ли Ханьчжан посмотрел на неё и вдруг усмехнулся — той же лисьей усмешкой, что и Ли Хунчжан.

— Лисичка. Наша порода. — пробормотал он, но его услышали.

Госпожа Чжао, сидевшая рядом с дочерью, чуть заметно напряглась, но промолчала. А Юэ — А-Шу мог бы поклясться — на мгновение улыбнулась уголками губ. Так, что никто, кроме него, этого не заметил.

— И самый младший, — Ли Хунчжан кивнул на Цзинмая, который уже успел улизнуть от сидящей довольно далеко Мо и теперь сидел на коленях у Ли Чжаоцина, теребя его бороду. — Цзинмай. Четыре года.

— Вижу, — усмехнулся Ли Ханьчжан. — Этому палец в рот не клади. Хваткий малой растет.

— С младшими всегда так, — со знанием дела прокомментировал Ли Юньчжан, — верно, Чжаоцзин?

По залу прокатился смех. Даже госпожа Чжао не сдержала улыбки. Мо, сидевшая в углу, тихо рассмеялась, прикрывая рот рукавом.

— Ладно. — Ли Хунчжан встал с места, — с представлением закончили, а теперь пора и за дело. Родичи! Завтра будет большой день, — сказал Ли Хунчжан, подняв пиалу с крепким байцзе. — Много гостей, много речей. Но сегодня — только наша семья Ли. Так давайте выпьем за семью!

— За семью, — повторили все.

И выпили. Пять братьев. Три сына. Дочь. Две женщины. Один маленький мальчик, который заснул прямо на руках у дяди. А-Шу смотрел на них и думал о том, что впервые в жизни он чувствует себя частью чего-то большого. Не просто клана — семьи. Может сложной, где-то противоречивой, но настоящей.

* * *

На второй день после приезда, когда суета приготовлений ненадолго утихла, А-Шу шёл по коридору бокового крыла, куда поселили семью. Он направлялся к Цзинфану, чтобы обсудить завтрашний банкет, когда услышал тихий смех. Смеялся ребёнок — звонко, заливисто, без всякой оглядки на этикет. Так мог смеяться только один человек в этой резиденции.

А-Шу завернул за угол и увидел мальчика. Тот сидел на полу, скрестив ноги, и что-то рисовал на клочке бумаги, высунув язык от усердия. Рядом с мальчиком на корточках сидела женщина. Невысокая, худощавая — не той сухой худобой, что бывает от недоедания, а природной, ладной, словно у степной лани. Простой тёмно-синий халат сидел на ней свободно, без показной роскоши — никакой вышивки, никаких украшений, только аккуратная строчка по краю ворота. Волосы, тёмные и густые, были собраны в простой пучок на затылке и сколоты деревянной шпилькой без резьбы.

Лицо у неё было круглое, с мягкими чертами — полная противоположность острым, точеным линиям госпожи Чжао. Не красавица в привычном смысле: нос чуть широковат, брови не выщипаны по моде. Но в том, как она смотрела на сына — спокойно, тепло, с едва заметной улыбкой в уголках губ, — было что-то такое, от чего А-Шу на мгновение замедлил шаг. Не холодное совершенство мачехи, которое заставляло держать спину прямее и подбирать слова. А простое, тихое тепло. Такое, каким, наверное, пахнет хлеб из печи.

А-Шу остановился. Он никогда не видел ни эту женщину, ни этого мальчика прежде — но сразу понял, кто они. Та самая Мо, о которой говорил Цзинфан. Бывшая служанка госпожи Чжао. Наложница. И Цзинмай — его младший брат, о существовании которого он знал, но которого никогда не встречал. Несмотря на то, что он частенько бъвал в Тяньцзине, Мо Шу и Цзинмай словно специально избегали встречи с ним. Но теперь, видимо, придя к какому-то решению, госпожа Мо решилась.

Сегодня она заметила его первой. Мо поднялась — плавно, без суеты, как человек, привыкший быть незаметным. Поклонилась — не низко, но с достоинством.

— Господин Ли, — сказала она негромко. Цзинмай, услышав это, поднял голову от рисунка. Несколько секунд он разглядывал незнакомого человека с тем бесцеремонным любопытством, которое свойственно детям, ещё не выучившим взрослых правил приличия.

— Ты кто? — спросил он наконец.

— Цзинмай! — одёрнула его Мо, но А-Шу покачал головой:

— Ничего. — сказав это, он присел на корточки, чтобы быть с мальчиком на одном уровне.

— Меня зовут Ли Жунцзы. Я твой брат.

— Брат? — Цзинмай нахмурился. — У меня уже есть брат. Цзиншу. Он живёт с мамой-госпожой. И ещё Цзинфан. Он приехал вчера и подарил мне леденец. А ты… — Он прищурился, разглядывая А-Шу с тем же оценивающим выражением, с каким Ли Хунчжан когда-то смотрел на чиновников. — Знаю! Ты на папу похож!

— Ты тоже, — ответил А-Шу.

— Правда?

— Правда. Особенно когда хмуришься.

Цзинмай расплылся в улыбке, явно довольный сравнением. Потом вдруг протянул А-Шу свой рисунок — кривые линии, изображавшие то ли коня, то ли дракона, то ли нечто среднее.

— Это тебе. Я нарисовал. — чуть смущённый, сказал Цзинмай, и А-Шу взял бумагу. Посмотрел внимательно.

— Хороший конь, — сказал он, попытавшись догадаться, что же нарисовал его братик.

— Это дракон! — возмутился малыш

— Значит, хороший дракон.

Цзинмай захихикал, явно довольный произведённым эффектом, и снова убежал к своим каракулям. А-Шу выпрямился и повернулся к Мо. Она смотрела на него всё с тем же спокойным, мягким взглядом.

— Он давно хотел вас увидеть, — сказала она, не сводя чуть настороженного взгляда. — Господин часто рассказывал ему о вас. О том, что у него есть старший брат, который командует сотней. Цзинмай запомнил и часто спрашивал, когда вы приедете.

— Я не знал, — ответил А-Шу, почесав затылок под косой. — Я думал, он слишком мал, чтобы запоминать.

— Он многое запоминает. Он очень умный. — Она чуть заметно улыбнулась. — Господин говорит, что он похож на старших братьев, — она говорила, а Жунцзы смотрел на неё. Эта женщина, которую он видел впервые в жизни, говорила о его отце и о его братьях так, как не говорил никто. Без подобострастия, без расчёта, без скрытых обид. Просто — как о семье.

— Вы же давно с отцом? — спросил он, придя к выводу о том, что даже если у Мо и есть корыстный мотив, то не больше, чем у любой другой женщины.

— Шесть лет. Я была служанкой госпожи Чжао. Потом господин Ли… — Она запнулась, подбирая слово. — Он взял меня к себе. Я не знаю, почему. Может, просто устал от красоты. — Она сказала это без горечи, без зависти — просто как-то, что давно поняла и приняла. А-Шу вдруг подумал, что госпожа Чжао, при всей её безупречной красоте, никогда не смогла бы сказать о себе такое. А эта женщина — смогла. И в этом была её сила.

— Вы не правы, — сказал он спокойно. — Вы красивая. По-другому. — Мо подняла на него глаза — впервые за весь разговор прямо, не отводя взгляда. В них мелькнуло что-то — не удивление, скорее, тихая благодарность. — Красота госпожи Чжао — как лезвие, — продолжил А-Шу. — Острое, холодное, совершенное. На неё можно смотреть, но к ней нельзя прикоснуться без риска пораниться. А ваша… — Он помолчал, подбирая слова. — Ваша — как тёплый свет в окне. Когда возвращаешься домой после долгой дороги.

Мо опустила глаза. На её щеках проступил лёгкий румянец — не тот, что бывает от смущения перед господином, а тот, что появляется у женщины, которой сказали правду.

— Мне никто никогда не говорил такого, — тихо сказала она. — Кроме вашего отца. Он тоже горазд на такие сравнения.

А-Шу невольно усмехнулся.

— Значит, я пошёл в него не только лицом.

— Да. — Она впервые улыбнулась по-настоящему — не уголками губ, а всей душой, и от этой улыбки её простое лицо вдруг осветилось изнутри. — Определённо. — Она помолчала. — Я рада, что вы здесь. Он давно хотел устроить это семейное собрание и сейчас доволен, как

павлин. Только никогда в этом не признается.

Цзинмай, которому надоело рисовать, подбежал к матери и дёрнул её за рукав.

— Мама, я есть хочу! И ещё я хочу покататься на лошади! И ещё хочу посмотреть на сабли! Брат Цзинфан сказал, что у Жунцзы есть настоящая сабля!

— У меня есть сабля, — подтвердил А-Шу. — Но она не игрушечная. Когда подрастёшь — покажу.

— Я уже взрослый! Мне шесть лет!

— Когда будет семь — покажу.

Цзинмай насупился, но спорить не стал — видимо, семь лет показались ему достаточно почтенным возрастом. Мо взяла его за руку.

— Пойдём, — сказала она, взяв съна за руку. — Не будем мешать твоему брату. — Уже повернувшись, чтобы уйти, она на мгновение задержалась. — Берегите себя, господин Ли. Вы нужны ему. — И добавила тише: — Им всем. — сказав это, она провела рукой по голове сына и ушла — тихая, незаметная, уводя за собой мальчишку, который на ходу размахивал рисунком дракона и кричал, что через год обязательно увидит саблю.

А-Шу остался в коридоре один. Он смотрел им вслед и думал о том, что у него теперь есть младший брат — живой, непосредственный, ещё не испорченный интригами. И о том, что отец, при всей своей власти и богатстве, нашёл покой не у законной жены, а у простой служанки, которая приносит ему чай посреди ночи и ни о чём не просит.

Он покачал головой и пошёл к Цзинфану. До банкета оставался один день.

Сноски

¹ Мо (莫氏) — наложница Ли Хунчжана, бывшая служанка госпожи Чжао. В исторической реальности родила Ли Хунчжану младшего сына Ли Цзинмая. В романе появляется как источник тихого покоя, которого Ли Хунчжан не получает от законной жены.

² Цзинмай (李經邁, 1877–1938) — младший сын Ли Хунчжана от наложницы Мо. В 1883 году ему около шести лет. В сцене знакомства с А-Шу показан как живой, непосредственный ребёнок, ещё не испорченный семейными интригами.

³ Госпожа Чжао (趙小蓮, 1839–1892) — вторая жена Ли Хунчжана, мать законного наследника Ли Цзиншу. В сцене не присутствует, но постоянно упоминается как контраст к Мо: холодная, острая красота против тёплой, мягкой женственности.

⁴ Контраст красоты. В описании Мо и госпожи Чжао проведено последовательное сравнение: красота Чжао — холодная, острая, как лезвие; красота Мо — тёплая, мягкая, как свет в окне. Эта метафора, которую А-Шу произносит вслух, становится ключевой для понимания обеих женщин и выбора Ли Хунчжана.

⁵ Цзиншу (李經述, 1864–?) — третий сын Ли Хунчжана, законный наследник от госпожи Чжао. Цзинмай упоминает его в разговоре как «брата, который живёт с мамой-госпожой», что подчёркивает разделение в семье: законная жена и наследник живут отдельно от наложницы и младшего сына.

⁶ Цзинфан (李經方) — приёмный сын Ли Хунчжана, цзеюань. Цзинмай упоминает, что тот «приехал вчера и подарил леденец» — бытовая деталь, показывающая, что Цзинфан уже успел наладить контакт с младшим братом.

⁷ «Господин Ли» — обращение Мо к А-Шу. Как наложница, она не имеет права называть его по имени или «сыном», поэтому использует формальное обращение, что подчёркивает её статус и дистанцию между ними, несмотря на тёплый разговор.

⁸ Деревянная шпилька без резьбы — деталь внешности Мо, подчёркивающая её скромность и отсутствие претензий на статус. Знатные дамы вроде госпожи Чжао носили шпильки из нефрита или золота с резьбой; простая деревянная шпилька — знак положения наложницы-служанки.