Лето 1877 года выдалось жарким и пыльным. А-Шу мотался между Аньхоем и Тяньцзинем, как челнок в ткацком станке, и за год привык к дороге так, что уже не замечал ни тряски, ни духоты, ни бесконечных постоялых дворов с их клопами и кислым чаем.

Отец дал ему статус — и работу.

После того, как Ли Жунцзы появился в списках сюцаев, держать его в тени сделалось невозможно. Ли Хунчжан, всегда умевший обращать необходимость в преимущество, решил: раз уж имя прозвучало, пусть оно работает. Он вызвал сына в Тяньцзинь и коротко, без церемоний, объявил:

— Ты теперь мой личный помощник по особым поручениям. Это не должность — это обязанности. Будешь ездить туда, куда я пошлю, смотреть на то, что я скажу, и докладывать. Никаких иллюзий: ты не чиновник, ты мои глаза и уши.

Так началась новая жизнь. А-Шу мотался между провинциями — проверял арсеналы, инспектировал гарнизоны, возил пакеты, которые нельзя было доверить обычным курьерам. Иногда отец посылал его на встречи с купцами, иногда — на тайные переговоры с людьми, чьи имена не должны были звучать в официальных отчётах. Он учился на ходу: читал людей, запоминал лица, выслушивал жалобы и обещания, разбирался в ценах на сталь и зерно.

Домой он возвращался редко. Поместье в Аньхое стало местом, куда он заезжал раз в два-три месяца — отоспаться, повидать Чэнь Юэ, провести тренировку с отрядом и снова в дорогу. Ли Чжаоцин, глядя на его осунувшееся лицо, однажды заметил:

— Ты становишься похож на отца. Он тоже не умеет сидеть на месте.

— Я не он.

— Будешь. Лет через двадцать, — с кривой усмешкой заметил дядя, а А-Шу подумал, что он, очень может быть, что прав.

Цзинфан тем временем устроился в секретариат Ли Хунчжана — на тёплое, спокойное место, где требовалось переводить английские депеши и составлять доклады. Работа была не пыльная, но важная: иностранные послы слали ноты протеста, и разбираться с ними приходилось быстро. Цзинфан справлялся блестяще.

И он не упускал случая поиздеваться над младшим братом.

— Ну что, опять в дорогу? — спрашивал он, когда А-Шу заезжал в Тяньцзинь, пропылённый и уставший и усаживался на диван в кабинете брата, — А я вот сегодня выпил чаю с французским консулом. Он, знаешь ли, очень мил, когда не требует концессий.

— Рад за тебя, — ядовито ответил взмыленный А-Шу, откинув голову и пътаясь хоть немного прикорнуть перед тем, как его вызовет отец.

— А я за тебя — нет. Ты выглядишь как человек, который ночевал в поле.

— Я и ночевал в поле.

— Я знаю. Поэтому и сочувствую, — ехидно усмехнулся брат, за что А-Шу бросал в него подушкой, но без злобы. Он понимал: брат не просто дразнится. Цзинфан, всю жизнь бывший приёмным, наконец получил место, которого заслуживал, — и наслаждался этим. А А-Шу, всю жизнь прятавшийся, наконец получил свободу передвижения — и наслаждался ею. Каждый по-своему.

Однажды вечером, когда они сидели в кабинете отца и ждали его возвращения с совещания, Цзинфан вдруг стал серьёзным.

— Ты не устал? — спросил он.

— Устал. Но это не важно.

— Важно. Ты себя загнал. Отец тебя не жалеет.

— Отец меня учит. Это разные вещи.

— Может быть. — Цзинфан помолчал. — Но ты знаешь, что говорят в канцелярии? Что «Старый лис» готовит из младшего сына замену себе. А законный наследник сидит над книгами и никуда не ездит.

А-Шу повернулся к брату.

— Кто говорит?

— Разные люди. Секретари, чиновники. Им скучно, они сплетничают.

— Пусть сплетничают. Я не ищу места наследника.

— Я знаю. — Цзинфан посмотрел на него долгим взглядом. — Но они не знают. И госпожа Чжао не знает. Ты бы видел её лицо, когда она слышит, что ты снова в разъездах. Она думает, отец готовит тебя к чему-то большому.

— Может, и готовит, — сказал А-Шу. — Но не к тому, о чём она думает.

— А к чему?

— К войне. — сказал он спокойно, на что Цзинфан моргнул.

— К какой войне? Вроде как у нас сейчас все спокойно, нет?

— Не совсем. — А-Шу помолчал, подбирая слова. — Япония строила броненосцы, пока мы спорили о налогах. Россия смотрит на север. Французы — на юг. Англичане держат порты. Я так думаю… Война придёт со всех сторон сразу, и когда это случится, нам понадобятся не только чиновники, но и командиры. Отец это знает.

— И поэтому гоняет тебя по гарнизонам и арсеналам?

— Да. Он не готовит меня в наследники. Он готовит меня в командиры. Это разные вещи. — А-Шу говорил так, словно был обречён, из-за чего Цзинфан надолго замолчал.

— Ты правда так думаешь? Или просто хочешь, чтобы так было?

— Я это знаю. Он никогда не говорит прямо, но я читаю между строк. У него нет времени на сантименты. Если он тратит время на меня — значит, у него есть план.

— И ты согласен быть частью этого плана?

— Я всю жизнь был частью его плана, — сказал А-Шу. — Разница в том, что теперь я знаю, в чём он состоит.

— Мне бы твою уверенность, — покачал головой Цзинфан.

— Это не уверенность. Это опыт. Я видел, как он работает. Как думает. Как расставляет фигуры на доске. Он никогда не делает что-то просто так.

— Знаю. — Цзинфан вздохнул. — Но иногда мне кажется, что он видит нас не как сыновей, а как инструменты. Ты — меч. Я — кисть. Цзиншу — печать. Каждому своя роль.

— Может, и так. Но инструменты, которые он выбирает, — лучшие. И он не бросает их, даже когда они ломаются.

— Ты о себе?

— Я о нас. Обо всех троих. — сказал он, а Цзинфан помолчав, неожиданно сказал.

— Знаешь, что самое странное? Я никогда не чувствовал себя приёмным. Он всегда относился ко мне как к родному. Даже когда появился ты — ничего не изменилось. А вот Цзиншу… он вроде законный, а как будто чужой.

— Это не отец его таким сделал. Это госпожа Чжао. Да и с чего тъ вдруг о нем вспомнил? — Цзинфан пожал плечами.

— Сам не знаю. Наверное, потому что он — третья часть. Ты, я и он. Три сына. Три судьбы. И каждая по-своему сломана.

— Моя не сломана.

— Твоя — погнута, но выправлена. Моя — склеена из осколков. А его — ещё неизвестно. Может, он вырастет и удивит нас всех. А может, так и останется маменькиным наследником.

— Это его выбор.

— Выбор? — Цзинфан усмехнулся. — Ему одиннадцать. Какой у него выбор? Он делает то, что говорит мать. Как я когда-то делал то, что говорил отец. Как и ты, кстати.

А-Шу промолчал. Он редко думал о Цзиншу — законный наследник был где-то далеко, в своём мире, со своей матерью и своими книгами. Но теперь, после слов брата, он вдруг представил его: одиннадцатилетний мальчик, который знает, что у него есть старшие братья, но не знает, как к ним относиться. Которого мать настраивает против них, а отец — держит на расстоянии. Который ещё не выбрал, кем быть.

— Кстати, поделюсь с тобой последней сплетней, — Цзинфан наклонился вперёд и понизил голос, хотя в кабинете никого не было. — Отец взял новую наложницу! — и стоило ему об этом ляпнуть, как А-Шу поперхнулся чаем, который только что себе налил.

— Чего? — глаза у него стали как два блюдца.

— Вот тебе и «чего». — Цзинфан наслаждался произведённым эффектом. — Ты бы видел своё лицо. Жаль, зеркала нет.

— Подожди. — А-Шу поставил чашку. — Какую наложницу? Ему пятьдесят четыре!

— Пятьдесят четыре — не девяносто четыре. — Цзинфан откинулся на спинку стула. — И вообще, ты разве не знал? Он всегда говорил, что хочет ещё детей.

— Он никогда не говорил мне этого, — А-Шу был озадачен

— Тебе — нет. А дяде говорил. Я слышал, — откинувшись на стуле с видом всезнайки, поделился брат информацией, на что А-Шу потряс головой, пытаясь осмыслить новость.

— И кто же она?

— Служанка госпожи Чжао. Тихая такая, скромная. Зовут Мо. Тъ, наверное, даже ее не видел, — Цзинфан усмехнулся. — Госпожа Чжао, говорят, в ярости. Ещё бы: собственная служанка, из её же дома, перешла дорогу.

— Она не перешла дорогу. Её взяли.

— Ну да. Взяли. По собственной воле, разумеется. — Цзинфан покачал головой. — Я слышал, отец сказал госпоже Чжао: «Мне нужен покой». А она ему: «У тебя есть я». А он ей: «Ты — не покой. Ты — работа», — А-Шу представил эту сцену и невольно хмыкнул.

— Как отец после такого жив остался, — покачал он головой, — И что госпожа Чжао?

— Ничего. Сидит у себя, перебирает чётки и делает вид, что ничего не случилось. Но слуги говорят, что она разбила любимую цзиндэчжэньскую вазу. Вдребезги.

— Жаль вазу, — с придворным вздохом «посочувствовал» А-Шу.

— Вазу — да. А вот Мо мне немного жаль. Представь: тихая, скромная женщина, всю жизнь служила, а тут вдруг — наложница наместника. Слуги шепчутся за спиной, госпожа Чжао смотрит как на врага, а ты даже не знаешь, как себя вести.

— Справится. Если отец её выбрал, значит, в ней что-то есть.

— Наверное. — Цзинфан помолчал. — Знаешь, что самое забавное? Я её видел. Она действительно спокойная. Не красавица, не молодая, но от неё исходит что-то такое… тихое. Может, отец прав. Может, ему действительно нужен покой.

— Может, — согласился А-Шу. — Он его заслужил.

— Кто бы спорил. — Цзинфан вздохнул. — Но госпожа Чжао теперь будет ещё злее. Особенно на тебя.

— На меня-то за что?

— Потому что ты — сын от первой жены. Мо — наложница. Вы оба — угроза её положению. Она будет видеть в этом заговор. — резонно заметил брат, на что А-Шу пожал плечами.

— Пусть видит. Я не заговорщик.

— Ты — нет. Но наш отец… — Цзинфан усмехнулся. — Отец у нас старый лис. Он всегда всё делает с дальним прицелом.

— Думаешь, взял наложницу с прицелом?

— Думаю, он взял наложницу, потому что захотел. А прицел приложится сам. — и как только он договорил в коридоре послышались шаги. Дверь распахнулась, и вошёл Ли Хунчжан.

— Ну что, все кости мне перемыли? — поинтересовался он, оглядывая сыновей. — Не мужчины, а базарные бабы! — с ходу ворвался он в их беседу, из-за чего Цзинфан поперхнулся. А-Шу выпрямился на стуле. Никто не ожидал, что отец войдёт именно в этот момент.

— Мы… — начал Цзинфан.

— Молчи. — Ли Хунчжан прошёл к столу и сел. — Я слышал достаточно. Сплетничаете о моей наложнице, как старухи у колодца. Вам что, заняться нечем?

— Я завтра еду в Аньхой, — дисциплинированно выдал А-Шу.

— Вот и отлично. А ты, — он повернулся к Цзинфану, — готовься к поездке в Шанхай. Французы не будут ждать, пока вы тут судачите о моей личной жизни.

— Я не судачил, — пробормотал Цзинфан.

— Ты — в особенности. — Ли Хунчжан взял со стола чашку, обнаружил, что она пуста, и поставил обратно. — И запомните оба: моя личная жизнь — это моё дело. Если хотите обсуждать — обсуждайте в своём кругу. Но когда я или кто-то чужой рядом — извольте молчать.

— Мы поняли, — сказал А-Шу, изобразив раскаяние.

— Поняли, — эхом отозвался Цзинфан, зеркально повторив облик брата.

Ли Хунчжан обвёл их взглядом и вдруг усмехнулся — той самой лисьей усмешкой, которую оба знали с детства.

— Хотя, должен признать, вы быстро всё разузнали. У вас талант. Жаль, что вы его не применяете против французов., — Он помолчал, обводя сыновей взглядом, и вдруг добавил: — Мало я вас порол.

Цзинфан, не удержавшись, фыркнул. А-Шу сохранил каменное лицо, но в глазах у него мелькнула искра.

— Ты смеёшься? — Ли Хунчжан повернулся к старшему. — А зря. Вот его, — он кивнул на А-Шу, — я порол всего один раз. И то для виду. А тебя, кажется, вообще ни разу. Может, в этом и проблема?

— Отец, мне двадцать два года, — напомнил Цзинфан. — Поздно уже пороть.

— Поздно. — Ли Хунчжан вздохнул. — Но соблазн есть. — говорил он с такой досадой, что А-Шу тихо рассмеялся. Цзинфан бросил на него возмущённый взгляд.

— Ты-то чего смеёшься? Тебя, между прочим, тоже касается.

— Меня уже поздно. Я командир отряда.

— Командир отряда, который сплетничает о наложнице отца.

— Я не сплетничал. Я слушал.

— Это одно и то же. — Ли Хунчжан взял чашку, снова обнаружил, что она пуста, и на этот раз сам налил себе чаю. — Ладно. Хватит об этом. Рассказывайте, что вы там обсуждали, пока я не вошёл. Только честно. — спросил он со вздохом, на что братья переглянулись.

— Мы обсуждали, — осторожно начал Цзинфан, — что госпожа Чжао теперь будет ещё злее.

— Будет, — согласился Ли Хунчжан. — Это я и без вас знаю. Что ещё?

— Что Мо — хорошая женщина, — сказал А-Шу, а Ли Хунчжан поднял бровь.

— Ты с ней знаком?

— Нет. Но Цзинфан говорит, от неё исходит покой.

— Исходит. — Ли Хунчжан отпил чаю. — Именно поэтому я её и взял. Не для политики, не для интриг, не для того, чтобы позлить вашу мачеху. Просто для покоя. Вы это понимаете?

— Понимаем, — сказал Цзинфан.

— Понимаю, — сказал А-Шу.

— Тогда не сплетничайте. А если сплетничаете — делайте это тише. У стен есть уши.

— Уши есть даже у стен Запретного города, — заметил А-Шу. — Что уж говорить о Тяньцзине.

Ли Хунчжан посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты напомнил мне, зачем я тебя посылаю в разъезды. Чтобы ты не сидел на месте и не набирался дурных привычек. Завтра — в Аньхой. И без опозданий.

— Слушаюсь.

— А ты, — он повернулся к Цзинфану, — займись французскими тарифами. И чтобы к моему возвращению доклад лежал на столе.

— Будет сделано.

Ли Хунчжан допил чай и поднялся.

— И запомните: если я узнаю, что вы обсуждаете мою личную жизнь с посторонними…

— Мы не обсуждаем, — хором сказали братья, которым немного надоела головомойка от любимого родителя и дяди.

— Верю. Потому что если бы обсуждали, я бы уже знал. — Он направился к двери, но на пороге задержался. — И да, Цзинфан. Ты был прав. Она действительно спокойная. Надеюсь, ты найдёшь такую же, когда придёт время.

— Я… — начал Цзинфан.

— Молчи. Это был не вопрос, а пожелание. — сказал он, после чего дверь закрылась. Братья остались одни.

— Ну что, — сказал Цзинфан после долгой паузы. — Кажется, нас только что поставили на место.

— Не нас. Тебя. Меня он похвалил.

— Когда?

— Когда сказал, что я напомнил ему, зачем он меня посылает в разъезды. Это почти комплимент.

— «Почти комплимент» от нашего отца — это высшая форма одобрения, — чего больше было в голосе брата, сарказма или жалости, А-Шу не понял.

— Я знаю. Поэтому я доволен.

Цзинфан вздохнул и потёр переносицу.

— Вот так всегда. Ты доволен, а меня отчитали. И за что? За то, что я поделился семейной новостью с родным братом.

— Ты поделился ею с видом самодовольного сплетника.

— Это был не вид. Это была радость от того, что у нас будет ещё один брат. Или сестра, — с некой внутренней гордостью заявил брат, на что А-Шу усмехнулся.

— Не забудь напомнить об этом отцу. То-то он обрадуется…

— Нет уж. Я лучше промолчу. И пойду работать над французскими тарифами.

— А я — собираться в дорогу.

— Ага. Целее будем, — подвёл итог консилиуму старший брат и они одновременно поднялись со своих мест. Вот только у двери Цзинфан задержался.

— Знаешь, а ведь он прав.

— В чём?

— Он действительно почти нас не порол, — заметил Цзинфен с глубокомысленным выражением лица, на что А-Шу рассмеялся и хлопнул брата по плечу.

* * *

Так и продолжалась жизнь А-Шу — в разъездах, в тренировках, в бесконечной череде поручений. Он давно перестал считать дни, проведённые в дороге. Тряска повозок, запах конского пота, холодный рис на постоялых дворах — всё это стало привычным, как когда-то были привычны книги и учебные бои с дядей.

Отец гонял его нещадно. Каждые две-три недели приходило новое письмо с распоряжениями: проверить арсенал в Хэфэе, встретиться с купцами в Янчжоу, сопроводить груз винтовок до Тяньцзиня, осмотреть укрепления в Дагу. Иногда поручения были настолько мелкими, что А-Шу казалось — отец просто не хочет, чтобы он сидел без дела.

Ли Чжаоцин, узнав об очередном вызове, только хмыкнул:

— Он тебя проверяет. Не на выносливость — на послушание.

— Я не собака, чтобы проверять на послушание.

— Ты — его сын. Этого достаточно.

А-Шу не спорил. Он знал: дядя прав. И он продолжал ездить.

* * *

Так прошёл почти год. 1878-й уже перевалил за середину, когда всё изменилось.

Это случилось на тренировке, в самый обычный день.

Стояла ранняя осень. Солнце ещё грело, но ветер уже приносил с севера запах близких холодов. Отряд отрабатывал рассыпание в цепь — стандартное упражнение, которое А-Шу выучил у Лао Чжана. Парни двигались чётко, но медленно, и в этом была проблема.

А-Шу стоял на краю плаца и смотрел. Две шеренги, двадцать пять человек, движение по команде. Всё правильно, всё по уставу. Но что-то было не так. Он чувствовал это нутром — то самое чувство, которое приходило из его второй памяти и никогда не обманывало.

Он попытался понять, что именно его беспокоит. Линейный строй — основа основ. Солдаты выстраиваются в линию, стреляют залпом, наступают или отступают по команде. Так учили в Хуайской армии. Так воевали везде. Это работало — в открытом поле, против такого же линейного строя.

Но что, если бой будет не в открытом поле? Что, если в лесу? В горах? В деревне, где улицы узкие и кривые? Что, если ночью? Там строй не удержишь. Там солдаты теряют друг друга из виду, команды не слышны, и вся эта красивая линия рассыпается в толпу испуганных одиночек.

Он уже видел это. Не здесь — там, в прошлой жизни. Он видел, как люди в странной форме, с короткими винтовками, двигаются не линиями, а малыми группами. Тройками. Четвёрками. Они рассыпаются, прикрывают друг друга, исчезают и появляются там, где их не ждут. Один подавляет огнём, второй продвигается, третий прикрывает с фланга. Они не ждут команды — они знают, что делать. Каждый понимает манёвр без слов.

А-Шу замер. Он стоял посреди плаца, глядя перед собой невидящим взглядом, а в голове у него раскрывалась целая система. Не разрозненные приёмы — стройная, логичная, смертельно эффективная тактика. Он не знал, откуда она взялась. Не помнил, чтобы читал о ней в книгах. Но она была там — в его памяти, как старая карта, которую вдруг нашли в забытом ящике.

— Командир? — голос Дашу вывел его из оцепенения.

А-Шу моргнул. Парни стояли и ждали, переглядываясь. Они никогда не видели своего командира таким — застывшим, отсутствующим, с лицом человека, который смотрит куда-то далеко за горизонт.

— Отдых, — сказал он. — Дашу, Сяошу, Лю — ко мне. Остальным — пока свободны. — Он присел на корточки и начал чертить схему прямо на земле. Палка в его руке двигалась быстро, уверенно — как будто он делал это сотни раз.

— Смотрите, — сказал он. — То, чему мы учились до сих пор, — это линейный бой. Две шеренги, залп, наступление. Это работает на открытом месте. Но мы не всегда будем воевать на открытом месте. — Он начертил квадрат. — Представьте: деревня. Узкие улицы, дома, заборы. Там строй не развернуть. Или лес. Или горы. Или ночной бой. Там каждый из вас должен быть не просто частью линии, а самостоятельной единицей.

Он разделил квадрат на маленькие сектора и начал объяснять. Звенья по три-четыре человека. Каждое звено — самостоятельное. Первое выдвигается вперёд, второе прикрывает, третье ждёт сигнала. Если первое натыкается на противника — не наступает в лоб, а закрепляется и вызывает второе с фланга. Если одно звено отрезано — оно не бежит, а занимает круговую оборону и держится, пока остальные не подойдут.

— Каждый должен знать, что делает сосед, — говорил он. — Без команды. Без сигнала. На уровне инстинкта. Вы должны стать одним организмом, который распадается на части и собирается снова, как вода.

Дашу слушал, открыв рот. Сяошу хмурился, пытаясь осмыслить. Лю, как всегда, молчал, но глаза его горели.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Дашу. А-Шу на мгновение замялся. Он не мог сказать правду. Не мог сказать, что видел это в прошлой жизни, в другой войне, в другом мире.

— Читал, — сказал он. — У одного иностранца. Прусский офицер. Он описал эту тактику в книге, которую мне дал отец.

— Прусский? — Дашу наморщил лоб. — А где это?

— Далеко. В Европе. Не важно. Важно то, что это работает.

— Ты проверял?

— Сейчас проверим. — Он поднялся и отряхнул руки. — Разбиваемся на тройки. Дашу — командуешь первой. Сяошу — второй. Лю — третьей. Я беру четвёртую. Задача: взять вон тот амбар. — Он указал на старый склад в дальнем конце плаца. — Защитники — Лао Чжан и трое новобранцев. У них преимущество: они внутри, за стенами. У нас — только новая тактика.

Лао Чжан, сидевший на скамье и наблюдавший за тренировкой, хмыкнул и поднялся.

— Значит, я сегодня за француза?

— За француза. Или за бандита. Выбирай.

— Лучше за француза. У них форма красивее.

Парни рассмеялись, но смех быстро стих. Все понимали: это не игра. Это проверка.

И они начали.

Поначалу выходило ужасно. Тройки путались, забывали, кто за кого отвечает, теряли друг друга из виду. Дашу со своим звеном попытался взять амбар в лоб, забыв про прикрытие, — и Лао Чжан «застрелил» его холостым с первого же выстрела. Дашу ругался, лёжа на земле, и требовал повторить. Сяошу, наоборот, слишком долго маневрировал и упустил момент для атаки. Лю действовал молча и точно, но его звено не успело связаться с соседним, и их «отрезали» у забора.

А-Шу гонял их до седьмого пота. Повторяли снова и снова, пока солнце не начало клониться к закату. К концу дня все были вымотаны, перепачканы грязью и злы — но что-то уже изменилось.

На пятый заход амбар взяли за двенадцать минут. Лао Чжан вышел из укрытия, отряхиваясь от соломы, и подошёл к А-Шу.

— Этому не учат в армии, — сказал он негромко.

— Знаю.

— И слава богу. Потому что если бы французы или японцы узнали, что ты тут придумал, они бы прислали шпионов.

— Я ничего не придумал. Я просто вспомнил.

Лао Чжан посмотрел на него долгим взглядом. Он не спросил, откуда А-Шу это вспомнил. Старый ветеран знал: некоторые вопросы лучше не задавать.

Вечером А-Шу сидел в своей комнате и записывал всё, что пришло к нему на плацу. Схемы, манёвры, принципы. Он исписал три листа убористым почерком, прежде чем отложил кисть. Перед ним лежала готовая система. Не его изобретение — скорее, находка. То, что пришло из прошлой жизни, как приходят старые воспоминания: внезапно, ярко и навсегда.

Он не знал, когда это пригодится. Но он знал: когда-нибудь пригодится обязательно. Потому что война, о которой говорил отец, уже стояла на пороге. И его отряд должен был встретить её во всеоружии.

* * *

Очень скоро настал день, когда Великое ополчения должно бъло на деле оиказать, на что оно способно.

В тот день А-Шу был в поместье — редкая передышка между поездками. Он сидел в саду, разбирал бумаги и наслаждался тишиной, когда к воротам подъехал всадник на взмыленном коне. Гонец из уездного управления.

— Господин Ли! — выпалил он, едва спешившись. — Срочное донесение! — А-Шу взял пакет. Печать была уездной, но бумага — казённой. Он вскрыл конверт и пробежал глазами по строкам. По мере чтения лицо его мрачнело.

— Что там? — спросил Ли Чжаоцин, вышедший на шум.

— Просьба, — ответил А-Шу, складывая письмо. — От главы местной управы. В горах на стыке Хэнани и Аньхоя объявилась банда. Крупная. Грабят деревни, жгут поля. Уездная стража пыталась выбить их дважды — оба раза неудачно. Просят помощи.

— У тебя? — удивился дядя.

— У отряда. — А-Шу поднял глаза. — Это первая настоящая просьба. Не от отца, не от майора Чжоу. От местных властей. Значит, слухи о нас разошлись дальше, чем мы думали.

— Значит, пора показать, чего вы стоите. — Ли Чжаоцин помолчал. — Сам поведёшь?

— Сам.

— Тогда не тяни. Собирай людей. — сказал он, на что А-Шу кивнул и направился к тренировочному плацу. Он знал, что это — не просто банда. Это — проверка. Первая проверка его отряда не в учебном бою, а в настоящем деле. И он был готов.

* * *

Через три дня отряд выступил. Тридцать человек — все, кто прошёл подготовку, все, кого А-Шу знал по именам. Костяк, начинавший с палок на берегу реки: Дашу, Сяошу, Лю. Лао Чжан, старый ветеран из охраны, увязался следом — сказал, что скучно сидеть в поместье.

Банда засела в заброшенной деревне в излучине реки. С двух сторон — обрывистые берега, с третьей — частокол, с четвёртой — открытое поле. Именно через поле уездная стража пыталась атаковать дважды, и оба раза бандиты выкашивали их огнём.

А-Шу осмотрел позицию издалека, лёжа на гребне холма. Дашу лежал рядом.

— Они ждут атаку с поля, — сказал А-Шу. — Как в прошлые разы. Значит, мы пойдём не через поле.

— А как?

— Через реку. Ночью. Без огней.

Операция началась в полночь. Бойцы переправлялись цепочкой по льду — зима в том году выдалась холодная, и река встала рано. А-Шу шёл первым. За ним — Дашу, Сяошу, Лю. Подъём по обрыву был трудным — пришлось рубить ступени во льду.

К рассвету отряд занял позиции прямо над деревней. Внизу, в утреннем тумане, копошились бандиты — ничего не подозревающие, сонные.

— Сейчас, — сказал А-Шу.

Бой вышел коротким и точным. Часовых сняли без звука — Лю со своей тройкой сработал как часы. Потом в ночную тишину полетели гранаты. Грохот, вспышки, крики. Бандиты выскакивали из домов, но не понимали, откуда нападение. Дашу со своей десяткой ударил с левого фланга, Сяошу — с правого. А-Шу с третьей десяткой ворвался в главный дом и взял главаря.

К рассвету всё было кончено. Семнадцать убитых бандитов. Остальные взяты в плен. Отряд А-Шу не потерял ни одного человека. Трое раненых — легко.

Уездный начальник, прибывший на место к полудню, долго тряс А-Шу руку и обещал ходатайствовать перед наместником и гарантировал солидную награду ему и его отряду. А-Шу слушал его рассеянно. Он думал о том, что первый бой — это не так, как он себе представлял. Не было ни страха, ни восторга. Был холодный расчёт, который сработал. И люди, которые вернулись живыми.

Вечером, когда отряд встал лагерем на обратном пути, Дашу подошёл к костру и сел рядом.

— Ну что, командир, — сказал он. — Теперь мы настоящие?

— Теперь — да.

— И что дальше?

— Дальше — больше.

Дашу кивнул и закутался в тулуп. А-Шу остался у костра. Он смотрел в огонь и думал о том, что это — только начало. Что теперь его отряд не просто мальчишки с палками. Они — боевая единица. И слухи о них пойдут дальше, чем он мог предположить.

Он написал отцу короткий рапорт: «Провели операцию в Хэнани. Банда ликвидирована. Потерь нет. Отряд сработал хорошо».

Через месяц пришёл ответ. Ещё короче: «Продолжай».

Сноски

¹ Цзиндэчжэньская ваза — фарфор из Цзиндэчжэня (景德镇) в провинции Цзянси, центра императорского фарфорового производства. Ценился на вес золота. Разбить такую вазу — жест не столько хозяйственный, сколько символический: госпожа Чжао в ярости крушит не что попало, а фамильную ценность.

² Прусский офицер — отсылка к реальным военным реформам середины XIX века. Пруссия после наполеоновских войн разработала тактику рассыпного строя и малых групп, которая позже легла в основу немецкой военной доктрины. А-Шу, разумеется, не читал прусских учебников, но его «двойная память» услужливо подсказывает ему готовое объяснение.

³ Линейный строй — основа европейской и китайской пехотной тактики до середины XIX века. Солдаты выстраивались в две-три шеренги, стреляли залпом и наступали или отступали по команде. Эффективен в открытом поле, но бесполезен в лесу, горах или при ночном бое. Хуайская армия Ли Хунчжана воевала именно так.

⁴ Дагу (大沽) — укреплённый порт в устье реки Хайхэ, морские ворота Тяньцзиня. В 1858–1860 годах форты Дагу дважды штурмовали англо-французские войска. К концу 1870-х Ли Хунчжан активно модернизировал их береговую оборону.

⁵ «Ты — не покой. Ты — работа» — фраза Ли Хунчжана, якобы сказанная госпоже Чжао. Отражает реальные отношения в семье: главная жена была соратником и политическим партнёром, но не источником душевного отдыха. Мо, напротив, стала именно таким источником.

⁶ Мо (莫氏) — историческая наложница Ли Хунчжана, мать его младшего сына Ли Цзинмая. Была служанкой госпожи Чжао, прежде чем Ли Хунчжан взял её в наложницы. Год этого события точно не известен, но в романе он сдвинут на 1877 год.

⁷ Ли Цзинмай (李经迈, 1877–1938) — младший сын Ли Хунчжана от наложницы Мо. Родился в 1877 году (по альтернативным данным — в 1876-м). В романе его рождение ещё впереди, но новость о том, что отец взял новую наложницу, уже обсуждается братьями.

⁸ «Старый лис» (老狐狸) — прозвище Ли Хунчжана, которое использовали и его враги, и его близкие. Отражает его репутацию хитрого, дальновидного политика, который всегда держит нос по ветру и умеет выходить сухим из воды. В устах Цзинфана это прозвище звучит с оттенком восхищения.