Жизнь продолжалась. Траур закончился, империя вступила в эпоху Гуансюя, а в поместье Ли потянулись будни — тренировки, книги, письма. Но теперь у А-Шу появилась цель, которой не было раньше.

— Ты серьёзно? — спросил Цзинфан, когда А-Шу однажды вечером сел напротив него с кипой книг. — Ты хочешь сдавать экзамены?

— Да.

— Ты же всегда говорил, что это пустая трата времени?

— Я передумал.

Цзинфан долго смотрел на него, потом усмехнулся.

— Из-за отца?

— Из-за себя. — А-Шу помолчал. — Я не могу вечно прятаться. Если я хочу что-то изменить, я должен иметь право голоса. А право голоса в этой стране дают только экзамены.

— Ну, тогда садись. — Цзинфан подвинул ему стопку тетрадей. — Начнём с «Четверокнижия». Ты его, конечно, читал…

— Читал, — говорит он уверенно.

— Читать мало. Надо знать так, чтобы тебя разбудили среди ночи и ты процитировал всё без запинки, — Цзинфан говорил и говорил, а вот А-Шу постепенно осознавал, в какое же дерьмо только что наступил по своей юношеской наивности.

Вскоре после этого разговора А-Шу написал отцу письмо. Короткое, сдержанное — он не умел иначе.

«Господин. Я хочу сдавать экзамены. Прошу вашего разрешения».

Он не был уверен, что отец позволит. Слишком много лет его прятали, слишком много усилий ушло на то, чтобы сохранить его имя в тайне. Но Цзайтянь умер. Двор изменился. И А-Шу чувствовал: время пришло.

Ответ отца пришёл через две недели. Тяжёлый конверт с сургучной печатью. А-Шу вскрыл его и прочитал.

«Сын мой. Ты решил сдавать экзамены. Это правильное решение. Я ждал его давно. Ты спрашиваешь, под каким именем сдавать. Отвечаю: под своим. Ты сдаёшь экзамены не как А-Шу. Не как безымянный ученик из поместья. Ты сдаёшь их как Ли Жунцзы. Сын Ли Хунчжана от первой жены, госпожи Чжоу.

Я знаю, о чём ты думаешь. Ты думаешь, что это опасно. Что враги узнают. Что госпожа Чжао будет в ярости. Что те, кто пытался убить тебя, попробуют снова. Всё это правда. Но правда и другое: ты достаточно взрослый, чтобы носить своё имя. Ты достаточно силён, чтобы защитить себя. И ты достаточно умён, чтобы не наделать глупостей.

Императора Тунчжи больше нет. Двор изменился. Цыси правит железной рукой, и те, кто был моими врагами, сейчас либо затаились, либо мертвы. Время прятаться прошло. Пришло время встать и заявить о себе. Ты — мой сын. Хватит! Сдавай экзамены. Под своим именем. Пусть все знают: у Ли Хунчжана есть еще один сын. Твой отец».

А-Шу перечитал письмо трижды. Руки дрожали. «Ты — мой сын. Хватит». Эти слова жгли бумагу. Цзинфан, зашедший в комнату, застал его с письмом в руках.

— Что пишет отец?

— Он пишет, что я должен сдавать экзамены под своим настоящим именем. — заторможенно ответил он, а Цзинфан замер. Потом медленно, очень медленно улыбнулся.

— Наконец-то. Я столько лет ждал этого, — брат говорил медленно, словно боялся спугнуть этот момент.

— Ты не злишься? — спросил Жунцзы с потаённым страхом.

— На что? На то, что ты станешь Ли Жунцзы? Ты всегда был им. Просто теперь об этом узнают все. — Он сел напротив и посмотрел на брата. — Но… Ты же понимаешь, что это значит? Если ты сдашь экзамены под своим именем, обратной дороги не будет. Ты больше не сможешь прятаться. Ты станешь мишенью.

— Ты говоришь точь-в-точь как отец. Почти слово в слово.

— Значит, мы оба правы, — пожал брат плечами, а Ли Жунцзы сложил письмо и убрал его в шкатулку.

— Тогда за работу. Если я сдаю как Ли Жунцзы, я должен сдать так, чтобы ни у кого не осталось сомнений: этот сын достоин своего отца.

— Вот это правильный настрой. Садись. До экзамена несколько месяцев. Я тебя так натаскаю, что экзаменаторы рыдать будут.

* * *

Лето 1875 года выдалось душным и долгим. А-Шу готовился к уездному экзамену так, как не готовился ни к чему в жизни. Цзинфан гонял его безжалостно — проверял сочинения, заставлял переписывать, находил ошибки там, где А-Шу их не видел.

— Ты рассуждаешь как математик, — говорил он. — У тебя всё по полочкам: довод, контрдовод, вывод. Логично, стройно, ясно. И неправильно.

— Почему неправильно? — А-Шу искренне не понимал, почему составленный им правильный логичный текст был неправильным

— Потому что экзаменатору не нужна твоя логика. Ему нужно, чтобы ты показал знание канона. Чтобы ты процитировал «Луньюй» к месту, сослался на Мэн-цзы, привёл толкование Чжу Си и ни на шаг не отступил от того, что написано у древних. Ты должен не думать, ты должен показывать, что ты прочитал всё, что нужно, и запомнил всё, что нужно. Думать будешь потом. Если доживёшь, конечно, — иронично закончил брат, на что А-Шу покачал головой.

Так и поверлось. А-Шу вздыхал и переписывал сочинение заново. Западные науки давались ему играючи — математика, география, языки. Его двойная память, память о прошлой жизни, словно уже содержала их в себе. Но конфуцианский канон был другим. В прошлой жизни он никогда не читал «Луньюй», не зубрил Мэн-цзы, не разбирал толкования Чжу Си и других классиков. Всё это было новым — по-настоящему новым. И оно сопротивлялось.

— Почему с математикой так легко, а с этим — как сквозь камень? — пробормотал он однажды.

— Не знаю, почему тебе легко с математикой, — ответил Цзинфан. — Но с конфуцианским каноном трудно всем. Может быть ты в первый раз в жизни столкнулся с тем, что не даётся само?

А-Шу промолчал. Но в глубине души он понимал: брат прав. Та, прошлая жизнь дала ему многое, но не всё. И теперь ему предстояло научиться узнавать самому. Без подсказок. Без чужой памяти. Своими силами.

Он не сдавался. Вставал затемно, садился за книги, повторял, пока иероглифы не начинали плыть перед глазами. Писал, пока пальцы не сводило судорогой. И постепенно камень начал поддаваться.

Где-то к концу второго месяца подготовки он вдруг поймал себя на том, что цитирует «Луньюй» без запинки. Где-то к концу третьего — написал сочинение, которое Цзинфан прочитал и не нашёл, к чему придраться.

— Неплохо, — сказал брат, и это «неплохо» из его уст стоило стало долгожданной наградой за его старания.

А-Шу выдохнул. Он знал: до совершенства ещё далеко. Но он больше не был беспомощен. Он учился — не благодаря прошлой жизни, а вопреки её отсутствию. Он учился сам. И это знание, добытое потом и упрямством, стоило больше, чем все дары его тайной памяти.

В начале осени он выехал в Нанкин. Город встретил его знакомыми запахами: речная сырость, угольный дым, жареный кунжут. Здесь он когда-то вошёл в дом отца через заднюю калитку. Здесь стоял у стены с подносом. Здесь впервые увидел госпожу Чжао. И теперь он возвращался сюда как соискатель.

Экзамен проходил в длинных приземистых бараках за высокой стеной — «клетках для учёных», как их называли в народе. А-Шу прибыл за три дня до начала. С ним был Цзинфан и двое слуг, но в экзаменационный двор он вошёл один. Таков был закон: ни книг, ни помощников, ни подсказок. Только ты, бумага и кисть.

Три дня в тесной келье. Каменный пол, циновка, стол, табурет и корзина с едой, которую проверяли так тщательно, что булочки разрезали пополам, а рис прощупывали палочками. Никто не имел права войти или выйти. Если ты заболел — терпи. Если не можешь терпеть — твоя фамилия вычёркивается из списков.

Когда экзаменатор — сухонький старик с равнодушным лицом — вошёл и продиктовал тему, А-Шу почувствовал, как внутри всё сжалось. «О том, что благородный муж не есть орудие».

Цзинфан гонял его по этой теме. Он знал её. Знал, какие нужны цитаты, какие толкования, какой должен быть вывод. Но одно дело — писать дома, под тёплой лампой, а другое — здесь, в холодной келье, когда на кону твоё будущее.

«Не думай. Пиши», — сказал он себе. И начал писать.

Три дня он почти не спал. Писал, проверял, переписывал. Ел холодный рис, пил остывший чай. Иногда застывал, глядя в стену, и повторял про себя цитаты из канона. «Учитель сказал…» «Мэн-цзы говорил…» В голове крутились строки, которые ещё полгода назад казались ему чуждыми и неподъёмными. Теперь они приходили сами — не как откровение, а как результат долгой, упорной работы.

На третий день он перечитал написанное в последний раз и отложил кисть. Руки дрожали от усталости, но внутри было спокойно. Он сделал всё, что мог. Когда он вышел из кельи, солнечный свет ударил в глаза. У ворот его ждал Цзинфан.

— Ну что?

— Не опозорил, — ответил А-Шу. — Кажется.

Через неделю объявили результаты первого этапа. Ли Жунцзы — в списке допущенных ко второму туру. Второй этап был короче — два дня. Сочинение и стихи. Третий — устный, перед комиссией. А-Шу отвечал спокойно, без блеска, но без ошибок. Он знал: уездный экзамен — это только начало. Он не должен сиять. Он должен пройти.

И он прошёл. Через месяц на воротах экзаменационного двора вывесили окончательные списки. Ли Жунцзы значился в числе получивших степень сюцая. Не первым, не последним. Где-то в середине, среди десятков других имён.

Никакого шума это не произвело. Для большинства соискателей, их родственников и просто зевак Ли Жунцзы был никем. Ещё один сюцай из провинции, один из сотен. Мало ли всяких Ли в Поднебесной? Имя как имя — ничего не говорящее, ни с чем не связанное. Его не обсуждали в очередях, не перешёптывались за спиной, не передавали из уст в уста.

Вот только те, кому нужно было знать, — знали. В Нанкине старый секретарь, помнивший А-Шу ещё мальчишкой с подносом, увидел знакомую фамилию в списках и понимающе кивнул. В Пекине, в Запретном городе, Цыси получила короткую записку от своих людей и, прочитав её, усмехнулась: «Мальчишка вырос». В Тяньцзине Ли Хунчжан перечитал письмо от сына и убрал его в стол — туда же, где лежали самые важные бумаги.

А-Шу тем временем вернулся в поместье. Цзинфан, когда они дошли до порога, усмехнулся.

— Ну вот, — сказал он. — Ты теперь сюцай. И никто даже не догадывается, что это, вообще-то, событие.

— А должно? — уставший с дороги А-Шу не очень понял, что имеет ввиду брат.

— Некоторые на твоём месте уже разослали бы приглашения на банкет. Старший родной сын Ли Хунчжана сдал первый экзамен! — иронично на распев произнес он, на что А-Шу поморщился.

— Я не некоторые. Пусть думают, что я просто парень из поместья.

— Так ты и есть парень из поместья.

— Вот и отлично. Пусть так будет и дальше.

Они прошли в дом. А-Шу чувствовал странное удовлетворение — не гордость, не триумф, а спокойную уверенность человека, который сделал первый шаг. Он сдал экзамен под своим настоящим именем, и мир не рухнул. Враги не набросились, тайны не раскрылись, небо не упало на землю. Кому надо, тот знает. Остальным — незачем.

И А-Шу продолжил. Впереди были годы подготовки к провинциальному экзамену. Но первый шаг сделан. Он больше не был безымянным учеником. Он был Ли Жунцзы — сын наместника Чжили, признанный государством сюцай, человек, имеющий право сдавать следующий экзамен. И он был к этому готов.

* * *

Но пока А-Шу строил планы в Аньхое, в Тяньцзинь из Пекина на всех порах неслась повозка. Госпожа Чжао Сяолянь прибыла в резиденцию наместника без предупреждения.

Она выехала на рассвете, взяв с собой только двух служанок. Всю дорогу она молчала, сжимая в руках нефритовые чётки, и служанки не смели к ней обращаться. Они знали этот взгляд — спокойный снаружи и кипящий внутри.

К полудню они добрались до Тяньцзиня. Город встретил её шумом и пылью, но она не замечала ничего. Её мысли были заняты одним: он позволил! После всех этих лет — позволил! Мальчишка, которого она считала похороненным в безвестности, вдруг вынырнул из тени и встал рядом с её сыном. Нет, не рядом — впереди!

В резиденцию наместника она вошла без доклада. Старый привратник, прекрасно знающий о характере их госпожи, побледнел и отступил в сторону, не сказав ни слова. Секретарь в приёмной попытался что-то сказать — «Госпожа, позвольте доложить…» — но осёкся под её взглядом и исчез, как не бывало. Она миновала коридор, даже не заметив, как слуги прижимаются к стенам. Дверь кабинета она открыла сама — без стука, без предупреждения, одним резким движением.

Ли Хунчжан поднял голову от бумаг. Его лицо не изменилось — он всегда умел держать лицо, — но пальцы, державшие кисть, чуть дрогнули. Этого было достаточно. Она заметила.

— Оставьте нас, — сказал он секретарю, который мялся в дверях. Голос его был спокоен, но в нём прозвучала та особая интонация, которую он приберегал для самых трудных разговоров. Дверь закрылась. Они остались вдвоём. В комнате пахло тушью, старой бумагой и чем-то ещё — может быть, страхом. Но страхом не её.

— Здравствуй, супруг. Ты знаешь, зачем я здесь, — сказала она, не сводя с него упрямого взгляда. Она не кричала. Не плакала. Не заламывала рук. Она стояла посреди кабинета, прямая, как клинок, и смотрела на мужа. Чётки в её пальцах перебирались медленно, размеренно — единственное, что выдавало её волнение.

— Здравствуй. Догадываюсь, — ответил Ли Хунчжан. Они хоть и жили в одном доме, но госпожа Чжао в последние годы все чаще стала навещать своих подруг в Пекина, оставаясь там, порой по нескольку дней.

— Он сдал экзамен. Под своим именем. — заявила она, а Ли Хунчжан вздохнул. Видимо, одна из этих «подруг», что были сплошь родственницами или женами высокопоставленных ханьцев и поделилась новостью о том, что его сын сдал первый экзамен. И ето была скорее всего, жена кого-то из Академии Ханьлин. А там Ли Хунчжана, мягко говоря, не жаловали.

— Да.

— Ты позволил ему.

— Да. — ответил он спокойно, после чего она шагнула вперёд. Теперь их разделял только стол — массивный, заваленный бумагами, но недостаточно широкий, чтобы служить преградой.

— Ты понимаешь, что это значит? — её голос дрогнул впервые за весь разговор. — Теперь любой, кто видел списки, знает, что у тебя есть старший сын от первой жены. Старший. Он старше моего Цзиншу на семь лет. Семь, Ли Хунчжан! Мой сын теперь не первый наследник. Не единственный. Ты украл у него это!

Ли Хунчжан отложил кисть и поднялся — не резко, а с той спокойной уверенностью, которая всегда бесила её больше любых криков.

— Сядь, — сказал он.

— Я не хочу сидеть.

— Сядь, — сказал он более резким тоном, показывая, что его терпение и любовь, а свою супругу Ли Хунчжан все же любил, отнюдь не безграничны. И она села. Не потому что подчинилась (он пыталась себя в этом убедить) — потому что ноги держали хуже, чем она показывала. Ли Хунчжан поднялся, обошёл стол и встал напротив.

— Я понимаю твой гнев. Ты боишься, что Цзиншу потеряет положение, которое принадлежит ему по праву. Этого не случится.

— Ты обещаешь?

— Я гарантирую, — Хунчжан говорил уверенно, не допуская иных трактований, на что его супруга подняла глаза. В них ещё кипела обида, но сквозь неё пробивалось что-то другое — старая надежда, которую она давно спрятала. — Цзиншу — мой законный сын. Он носит мою фамилию открыто. Он записан в семейные хроники. Титул, положение, место в клане — всё это будет его. Я не отниму у него этого ни ради кого.

— А тот? — она не назвала имени.

— Он тоже мой сын, — тоже вполне спокойно ответил Ли Хунчжан, на что госпожа Чжао сжала чётки так, что побелели костяшки.

— Ты любишь его больше. Ты всегда любил его больше. Потому что он — от неё. От той, которую ты выбрал сам, — ето было не обвинение, а крик обиженной женщины, осознающей то, что навсегда останется второй. Ли Хунчжан долго молчал. Когда заговорил, голос его был тих, но твёрд.

— Я любил госпожу Чжоу. Это правда. И я люблю сына, которого она мне оставила. Но я не люблю его больше, чем Цзиншу. Я люблю их по-разному. Цзиншу — моё продолжение в этом доме. Ли Жунцзы — моё продолжение в этом мире. Они не мешают друг другу. И ты не должна заставлять их мешать.

— Но они будут мешать! Твой скрытый сын уже заявил о себе. Уже прошёл экзамен. Уже привлёк внимание, не говоря уже о Цзинфане. А мой Цзиншу всё ещё сидит над книгами. Когда он выйдет в свет, твой Жунцзы уже будет взрослым мужчиной с именем и связями. И все забудут, кто из них законный наследник.

— Не забудут. Потому что я не забуду. И потому что Цзиншу сам станет тем, кем должен стать. Он не будет сидеть над книгами вечно. Когда придёт время, он получит свой шанс. Я обещаю тебе это. — он говорил спокойно, с толикой теплоты в голосе, так что Сяолянь окончательно успокоилась. Она смотрела на него, а глаза блестели — от слёз или от ярости, он не мог понять. Может, от того и другого сразу. Во всяком случае, это уже были лишь отзвуки той бури, что приготовила для него дорогая супруга.

— Ты даёшь мне слово? — спросила она наконец.

— Я даю тебе слово.

— Слово Ли Хунчжана?

— Слово Ли Хунчжана.

Она медленно кивнула. Потом поднялась, поправила рукав, словно ничего не случилось, и направилась к двери.

— Я отъеду в Пекин на несколько дней, — сказала она, не оборачиваясь. — Если ты не против.

— Я не против. — сказал он, и госпожа Чжао наконец-то вышла. Дверь закрылась. Ли Хунчжан остался один.

Он вернулся к столу, но не взял кисть. Он сидел и смотрел в стену, думая о том, что только что пообещал. Он не солгал жене. Он действительно собирался сохранить за Цзиншу положение законного наследника. Но он знал и другое: жизнь длиннее любых обещаний. И его детям — всем, кто уже был, и тем, кто ещё мог появиться, — предстояло найти своё место.

Трое сыновей. Цзинфан — приёмный, но преданный, уже взрослый мужчина, его опора в семейных делах. Жунцзы — скрытый, но упрямый, только что заявивший о себе. Цзиншу — законный наследник, ещё мальчик, но уже носящий на плечах груз материнских ожиданий. И дочь — маленькая Цзиншу, которую все звали просто Юэ, — его единственная девочка, его поздняя радость.

«Трое сыновей и дочь», — подумал Ли Хунчжан. Хорошее число. Но, пожалуй, он хотел бы ещё одного. А может, и двух. Ему только исполнилось пятьдесят два. Не так уж много для мужчины, который следит за здоровьем и не забывает о движениях, разгоняющих застои ци.

Он усмехнулся про себя, представив, что сказала бы госпожа Чжао, узнай она об этих мыслях. Впрочем, она была бы даже рада: ещё один ребёнок от него — это ещё одна попытка родить второго законного сына, ещё один шанс укрепить её собственное положение.

Он потёр переносицу. Слишком много мыслей для одного вечера. Слишком много планов.

Где-то в Аньхое его скрытый сын, только что ставший сюцаем, возвращался к книгам и тренировкам, не зная, что его имя только что прозвучало в этом кабинете. Где-то здесь, в Тяньцзине, законный наследник сидел над книгами, не подозревая, что мать только что выбивала для него будущее. А где-то в соседних покоях его маленькая дочь играла в куклы и не знала ни о каких интригах.

Он вздохнул и взял кисть. Бумаги ждали. Но мысли о будущем — о детях, о семье, о том, что ещё можно успеть, — не уходили. Они остались где-то на краю сознания, как тихая, но настойчивая мелодия.

«Пятьдесят два, — подумал он. — Ещё не поздно».

Сноски

¹ Эпоха Гуансюя (光緒, 1875–1908) — девиз правления нового императора, вступившего на престол после смерти Тунчжи. Реальная власть в этот период оставалась в руках императрицы Цыси.

² «Четверокнижие» (四書, Сы шу) — четыре классических конфуцианских текста: «Луньюй», «Мэн-цзы», «Да сюэ» и «Чжун юн». Составляли основу программы государственных экзаменов. Знание их наизусть было обязательным для любого соискателя.

³ «Луньюй» (論語, «Беседы и суждения») — один из главных текстов конфуцианского канона, сборник высказываний Конфуция и его учеников. Цитирование «Луньюй» на экзамене было обязательным.

⁴ Мэн-цзы (孟子, 372–289 до н. э.) — китайский философ, второй по значимости после Конфуция. Его труды входят в «Четверокнижие» и являются обязательными для изучения и цитирования на экзаменах.

⁵ Чжу Си (朱熹, 1130–1200) — философ, систематизировавший конфуцианский канон. Его толкования «Четверокнижия» считались ортодоксальными и были обязательны для сдачи экзаменов в цинском Китае.

⁶ Уездный экзамен (縣試, сяньши) — первый из трёх уровней государственных экзаменов в империи Цин. Проводился в уездном городе, длился несколько дней в закрытых кельях. Успешная сдача давала степень сюцая.

⁷ «Клетки для учёных» (號舍, хаошэ) — ряды тесных келий в экзаменационных дворах, где соискатели проводили дни, не имея права покидать помещение. Каждая келья имела каменный пол, циновку, стол и табурет.

⁸ Сюцай (秀才) — низшая из трёх учёных степеней в цинском Китае. Обладатель степени сюцая получал право сдавать провинциальный экзамен на степень цзюйжэня и пользовался некоторыми привилегиями, но для серьёзной карьеры этого было недостаточно.

⁹ «Благородный муж не есть орудие» (君子不器) — цитата из «Луньюй» (2:12). Традиционное толкование: благородный муж не должен ограничиваться одной узкой функцией, подобно инструменту. Экзаменатор даёт эту тему для сочинения, проверяя знание канона и умение его толковать.

¹⁰ Нефритовые чётки (玉念珠, юй няньчжу) — аксессуар, который знатные дамы использовали для успокоения и сосредоточения. Госпожа Чжао нервно перебирает чётки во время тяжёлого разговора с мужем — единственный жест, выдающий её волнение.

¹¹ Цзиншу (李經述) — третий сын Ли Хунчжана, законный наследник от госпожи Чжао. Родился в 1864 году, на семь лет младше А-Шу. Воспитан матерью как главный наследник клана.

¹² Ханьлиньская академия (翰林院) — высшее учёное учреждение империи, оплот консервативной конфуцианской элиты. Ли Хунчжан в своих мыслях упоминает её как место, где у него много недоброжелателей — оттуда, вероятно, и произошла утечка сведений об экзамене к госпоже Чжао.

¹³ «Ещё не поздно» — заключительная мысль Ли Хунчжана. Ему пятьдесят два года, у него трое сыновей и дочь, но он размышляет о том, что хотел бы ещё детей. В традиционном Китае большое число сыновей считалось благословением и гарантией продолжения рода. Мысли о «движениях, разгоняющих застои ци» — отсылка к даосским практикам долголетия.