Это задание было самым необычным с начала его «карьеры», в качестве «мальчика на побегушках» у Ли Хунчжана. Письмо от отца пришло в середине лета 1878 года. А-Шу как раз вернулся из Хэнани, где его отряд провёл первую операцию против банды, и теперь разбирал бумаги в поместье, когда гонец привёз знакомый конверт с сургучной печатью.

«Сын мой. Ты хорошо показал себя в Хэнани. Но война — не единственное, чему ты должен научиться. Политика тоже поле боя. В Нанкине сейчас находится Чжан Чжидун. Он пробудет там ещё месяц. Ты отвезёшь ему письмо от меня. Не посылай слугу. Не посылай гонца. Поезжай сам. Это не просто письмо. Чжан Чжидун — человек влиятельный и сложный.

Он не мой друг, но и не враг. Он из тех, с кем нам придётся работать, если мы хотим что-то изменить в этой стране. Я хочу, чтобы ты увидел его. И чтобы он увидел тебя. Будь вежлив. Будь сдержан. Не говори лишнего. Слушай больше, чем говоришь. И запоминай всё.

Отец».

А-Шу прочитал письмо дважды. Потом пошёл к Цзинфану, который как раз гостил в поместье после своей шанхайской поездки.

— Ты что-нибудь знаешь о Чжан Чжидуне? — спросил он, а Цзинфан отложил книгу и задумался.

— Знаю, — сказал он. — Это один из лидеров «партии чистых помыслов». Они за реформы, но осторожные. Считают, что нельзя слепо копировать Запад, нужно сохранять китайскую основу. Чжан Чжидун — конфуцианец до мозга костей. Он сдал экзамены блестяще, стал цзиньши в двадцать шесть лет. Сейчас ему сорок один, и он уже считается одним из самых влиятельных людей в империи.

— Он враг отцу?

— Нет. — Цзинфан покачал головой. — Но они спорят. Если грубо, то отец говорит: «Нам нужны заводы, пароходы, оружие». Чжан Чжидун говорит: «Да, но сначала — образование и мораль. Иначе всё это окажется в руках людей без совести». Понимаешь?

А-Шу кивнул. Он понимал. Отец был практиком. Чжан Чжидун — идеологом. Империи нужны были оба. И, скорее всего, это был очередной урок старого лиса.

— Когда едешь? — спросил Цзинфан.

— Завтра. Отец велел не тянуть.

— Тогда удачи. И будь осторожен. Чжан — человек острого ума. Он будет тебя проверять.

— Я знаю. — А-Шу усмехнулся. — Меня всю жизнь проверяют.

Он провёл вечер, перечитывая всё, что мог найти о Чжан Чжидуне. Его биографию, его сочинения, его знаменитый меморандум о реформах. «Учиться у варваров, чтобы победить варваров» — это была его фраза. Но он же говорил: «Китайская мудрость — основа, западная наука — применение».

А-Шу понимал, что встреча будет непростой. Чжан Чжидун не был врагом, но он был человеком острого ума и твёрдых убеждений. Отец прислал к нему не просто курьера — он прислал сына. И старый учёный наверняка захочет понять, что за человек перед ним. С уважением он его встретит? С подозрением? С проверкой?

Он не знал. Но он был готов!

* * *

Резиденция Чжан Чжидуна находилась в старой части Нанкина. Это была не такая роскошная усадьба, которую когда-то занимал Ли Хунчжан в бытность наместником, а скромный дом при Нанкинской академии. Никакой показной роскоши, никакой лишней прислуги. Только книги, свитки, тишина, да пара учеников вместо слуг.

А-Шу прибыл один. Он был одет строго и неброско — тёмно-синий халат без украшений, простая причёска, никаких знаков отличия. Ничто не кричало о том, что он «сын наместника Чжили». Но ничего и не прятало.

Секретарь провёл его в кабинет. Чжан Чжидун сидел за столом, заваленным бумагами. Это был худощавый человек с острым, проницательным лицом и длинной бородой, уже тронутой сединой. Глаза его смотрели цепко, оценивающе.

А-Шу поклонился — не как слуга, не как проситель, а как равный-шеньши, соблюдающий этикет пускай и младше по положению и возрасту.

— Господин Чжан. Меня зовут Ли Жунцзы. Я привёз письмо от моего отца, Ли Хунчжана.

Чжан Чжидун принял письмо, но не открыл сразу. Вместо этого он откинулся на спинку стула и посмотрел на А-Шу долгим, изучающим взглядом.

— Ли Жунцзы, — повторил он. — Я слышал о вас. Вы недавно сдали уездный экзамен, здесь, в Нанкине. Я прав?

— Да, господин, — настороженно кивнул Ли.

— И насколько я понял, ето впервые, как въ официально заявили о себе, — задумчиво протянул учёный, но А-Шу встретил его взгляд прямо.

— Да, господин. — вновь спокойно ответил он, а Чжан Чжидун чуть прищурился.

— Ваш отец — человек, которого я уважаю, — сказал он медленно, словно взвешивая каждое слово. — Но вы должны понимать: моё уважение к нему не распространяется автоматически на вас. Вы здесь не как сын своего отца. Вы здесь как человек, который хочет занять место в этом мире. И я хочу понять, достойны ли вы этого места, — он говорил и смотрел на А-Шу, явно оценивая того по каким-то своим критериям. Но А-Шу не отвёл взгляда.

— Я для этого и пришёл, господин. — А-Шу все равно сохранял спокойствие, на что Чжан Чжидун чуть заметно усмехнулся — одними уголками губ.

— Хорошо. Тогда я задам вам один вопрос. Всего один. И по вашему ответу пойму, кто передо мной. — Он помолчал, словно взвешивая слова. — Ваш отец строит заводы и покупает пароходы. Многие говорят, что это единственный путь — учиться у Запада, перенимать их технику, догонять. Но я всегда настаивал: техника — ничто без морали. Пушки в руках бессовестного человека — угроза, а не защита. Как вы считаете: что важнее для Китая сейчас — знание или добродетель?

А-Шу задумался. Вопрос был ловушкой. Скажи «знание» — и Чжан Чжидун увидит в нём бездушного технократа. Скажи «добродетель» — и он сочтёт его пустым моралистом, если не очередным подхалимом, который не понимает реальных угроз. Он вспомнил канон. Вспомнил отца. Вспомнил Цзайтяня, который спрашивал: «Почему ты не боишься меня?» И ответил.

— Вы говорите, что пушки в руках бессовестного человека — угроза. Это правда. Но добродетель без знания — это человек, который хочет защитить свою семью, но не умеет держать меч. Разве он не подведёт тех, кого любит? — после чего он помолчал и добавил: — Мой отец говорит: «Без пушек нас сомнут. Без совести мы сомнём себя сами». Мне кажется, это не выбор между одним и другим. Это две ноги, на которых стоит человек. Если одна короче другой — он упадёт, как бы крепка не была другая.

В кабинете повисла тишина. Чжан Чжидун смотрел на него, и А-Шу не мог прочитать выражения его лица. Потом старый учёный медленно кивнул.

— Ваш отец хорошо вас воспитал, — сказал он задумчиво. — И вы хорошо выучили его уроки. Но то, что вы сказали сейчас — это ваши слова или его?

— Это мои слова, — ответил А-Шу, не отводя взгляда. — Но они основаны на его уроках. И на уроках конфуцианского канона, который я зубрил полгода, хотя, признаюсь честно, он давался мне гораздо труднее, чем математика. — позволил он себе немного поворчать и вдруг осекся: «Не сболтнул ли я лишнего?» — спросил он себя, но Чжан Чжидун вдруг усмехнулся — на этот раз по-настоящему.

— Честный ответ. Это редкость. — Он взял письмо со стола и взвесил в руке. — Я прочитаю письмо вашего отца. И, думаю, найду, что ответить. Но вам я скажу вот что: вы пока не знаете, кто вы. Вы пришли ко мне с чужими словами, пусть и хорошо выученными. Это не упрёк. Вы молоды. В вашем возрасте все начинают с чужих слов. Но если вы хотите стать кем-то в этой Империи, вам придётся найти свои собственные.

А-Шу поклонился.

— Я запомню это, господин, — сказал он с искренней благодарностью за науку.

— Идите. И передайте отцу, что я рад, что он наконец перестал прятать сына, — сказал он, а А-Шу ощутил себя не в своей тарелке от столь неожиданного комплимента. А еще, когда он вышел из дома Чжана, его пронзило осознание: Чжан Чжидун знал о том, что отец его прятал! Откуда?

Увы, но ответа на этот вопрос, А-Шу так и не нашел.

* * *

На следующий день после официальной встречи А-Шу получил записку. Короткую, без титулов и церемоний: «Приходите сегодня к ужину. Без формальностей. Чжан».

Он усмехнулся, прочитав последние слова. Без формальностей — это было приглашение говорить свободно, без оглядки на этикет и статус. Редкая возможность высказаться и получить совет от одного из умнейших людей их времени. Так что Ли пришёл к назначенному часу в предвкушении интересной беседы и в состоянии лёгкого мандража, предварительно подобрав хороший лунцзин — знаменитый зелёный чай из Ханчжоу.

Тот же скромный дом, тот же кабинет, но теперь в нём был накрыт низкий стол на двоих. Никаких слуг, кроме одного старика, который приносил блюда и бесшумно исчезал. Чжан Чжидун был одет по-домашнему — простой серый халат, волосы собраны в свободный пучок. Без шапочки, без знаков отличия. Просто пожилой учёный у себя дома.

— Садитесь, — сказал он, указывая на подушку напротив. — Сегодня никаких экзаменов. Просто еда и разговор.

А-Шу сел. На нем стояли простые блюда: рис, тушёные овощи, рыба на пару, чайник с зелёным чаем. Никакой показной роскоши — Чжан Чжидун славился своей умеренностью, как и полагалось образцу конфуцианской морали.

— Я вчера был с вами строг, — начал хозяин, разливая чай, как бы извиняясь, — Это мой метод. Я всегда проверяю новых людей одним вопросом. Большинство либо заискивают, либо пытаются блеснуть. Вы не сделали ни того, ни другого. Это плюс.

— Благодарю, господин.

— Сегодня — без «господин». Здесь, за этим столом, я просто Чжан. Если вы позволите. А я вас буду звать просто Ли. Идёт?

А-Шу кивнул, немного удивлённый таким оборотом. Чжан Чжидун отпил чаю и откинулся назад, явно расслабляясь.

— Значит, так, Ли, — сказал он, проведя рукой по бороде. — Вы знаете, что ваш отец и я часто не согласны друг с другом. Но это не значит, что мы враги. Это значит, что мы два человека, которые хотят одного и того же — спасти Китай, — но видят разные пути. Ваш отец строит заводы. Я строю школы. Иногда он думает, что я слишком медленный. Иногда я думаю, что он слишком быстрый. Но мы оба знаем, что империи нужны и заводы, и школы. Просто спорим, с чего начинать. — Он взял палочками кусочек рыбы, прожевал, глядя куда-то в окно. — Я помню, как ваш отец формировал Хуайскую армию. Тогда все говорили: «У него ничего не выйдет, это не маньчжурские знамёна, крестьяне разбегутся при первом выстреле». А он сделал. Не потому что умный — умных много. А потому что упрямый, как буйвол. — он говорил и А-Шу улыбнулся. Сравнение было точным.

— Вы знаете, как я с ним познакомился? — спросил Чжан.

— Нет, — с ощутимым интересом сказал Ли.

— Это было давно, в шестьдесят пятом, по-моему. Он только подавил тайпинов в Нанкине и восстанавливал город. Я приехал с инспекцией от двора. И первое, что я увидел: Ли Хунчжан, наместник, лично стоит на развалинах арсенала и показывает рабочим, как класть кирпичи. Не командует — показывает. Руками. Я тогда подумал: «Этот человек либо сумасшедший, либо великий». С тех пор не знаю, какой ответ правильный.

А-Шу слушал, стараясь не пропустить ни слова. Чжан Чжидун говорил об отце с уважением, но без придыхания — как о равном, с которым можно не соглашаться, но нельзя не уважать. Да и какому любящему сыну не приятно послушать похвальбу о своем отце?

— Расскажите мне о себе, — вдруг сказал он. — Не как сын Ли Хунчжана. Как Ли Жунцзы. Что вы любите? Что ненавидите? Чем живёте, кроме книг и экзаменов? — неожиданно спросил он, и А-Шу задумался. Такого вопроса он не ожидал.

— Я много езжу, — сказал он наконец. — По поручениям отца. Проверяю арсеналы, встречаюсь с купцами. Иногда это утомительно, но я привык. А когда возвращаюсь домой, в Аньхой, тренирую людей. Местных парней из деревни. Учу их тому, что знаю сам.

— Тренируете? — Чжан Чжидун приподнял бровь. — Как ополчение?

— Что-то вроде. На всякий случай. Сами знаете… Времена неспокойные.

— Это разумно. — Чжан кивнул. — Я слышал, в горах до сих пор прячутся остатки няньцзюней. Да и даосские и другие секты никак не желают исчезать. А еще есть банды на границах провинций. Лишняя защита не помешает, — он говорил обо всем этом так, словно перечислял старые хвори давно больного человека, от которых никак не получалось избавится. Затем он помолчал и потом вдруг спросил: — Как вы думаете, почему я поддерживаю реформы? — вновь неожиданно спросил он, и А-Шу вспомнил фразу, которую читал в его меморандуме.

— «Учиться у варваров, чтобы победить варваров». Так кажется, вы говорили?

— Верно. — Чжан Чжидун кивнул. — Но это только половина формулы. Вторая половина: «Сохранить китайскую суть». Понимаете, о чём я?

— Понимаю. Техника без морали — оружие в руках бандита.

— Именно. Ваш отец знает это не хуже меня, раз уж вложил в вашу голову эту мысль. Просто он не любит говорить о морали вслух. Он считает, что мораль — это то, что само собой разумеется. А я считаю, что о ней нужно говорить постоянно, иначе забудут.

Они замолчали. Старый слуга принёс ещё чаю и снова исчез.

— Знаете, что я вам скажу, Ли, — нарушил тишину Чжан Чжидун. — Вы напоминаете мне вашего отца. Упрямством. Хваткой. Но вы не он. Он учился на своих ошибках — а ошибок у него было много, я свидетель. А вы… — он прищурился. — Вы как будто уже знаете то, чему другие учатся годами. Смотрите на мир иначе, чем ваши сверстники. Как человек, который уже видел, как всё рушится, и хочет построить заново.

А-Шу замер. Он не говорил Чжану ничего такого. Откуда он мог знать?

— Не пугайтесь, — усмехнулся Чжан, заметив его замешательство. — Я не гадатель и не даосский монах. Я просто старый чиновник, который повидал много людей. И я знаю: бывают молодые люди, которые стареют раньше времени. Не телом — душой. Вы из таких. — Он помолчал, покрутил чашку в пальцах. — Не знаю, где вы этого набрались. Может, книги. Может, рассказы отца. Может, просто жизнь, которая у вас была. Но вы уже понимаете то, что некоторые не понимают до седых волос. Это преимущество. И опасность.

— Опасность? — переспросил А-Шу.

— Да. Потому что люди, которые смотрят в будущее, часто забывают смотреть под ноги. А под ногами — враги. Интриги. Предательство. Вы это знаете?

— Знаю. Меня пытались отравить в тринадцать лет. — сказал он то, о чем обычно предпочитал помалкивать, но при этом человеке ему почему-то было очень легко говорить. Чжан Чжидун поднял бровь.

— Я не знал этого. Как же так получилось?

— Это связано с двором. Поэтому, если вы позволите…

— Понимаю, — Чжан прервал его и кивнул с полным осознанием ситуации. — Тайны Запретного города — это тайны Запретного города. И я благодарен, что вы настолько мне верите, что доверили её мне. Надеюсь, вы больше не допускали такой наивности. — иронично заметил он, на что А-Шу чуть заметно усмехнулся.

— Я был ребёнком. С тех пор я, надеюсь, немного поумнел.

— Рад это слышать. — Чжан кивнул. — Значит, вы понимаете, о чём я. — Он наклонился вперёд и заговорил тише: — Ваш отец — лицо реформ. Что внутри, что вне Империи. Он стоит на виду, и все стрелы летят в него. Он привык. Но он не вечен. Когда-нибудь его не станет, и тогда кто-то должен будет продолжить его дело. Я не знаю, будете ли это вы. Но если будете — помните: реформы не делаются в одиночку. Вам понадобятся союзники. Даже те, с кем вы не во всём согласны. Поняли?

А-Шу медленно кивнул. Он понимал. Чжан Чжидун не просто говорил с ним. Он давал ему урок политики. Урок того, как строить мосты, а не стены.

— Позвольте вопрос, — сказал он. — Вы говорите о союзниках. Но вы и мой отец расходитесь почти во всём. Вы против его заводов. Вы против его темпов. Если бы вы оказались перед выбором — поддержать его проект или заблокировать, — что бы вы сделали? — на это Чжан Чжидун усмехнулся.

— Хороший вопрос. Я бы спросил себя: этот проект — он для дела или для амбиций? Если для дела — я бы поддержал, даже если мне не нравятся методы. Если для амбиций — я бы выступил против, даже если проект хорош.

— А как отличить одно от другого?

— По людям. — Чжан отпил чаю. — Если проект ведут люди, которым я доверяю, я готов закрыть глаза на разногласия. Если проект ведут люди, которым я не доверяю, — никакая польза не заставит меня его поддержать. Ваш отец это знает. Поэтому он и прислал вас. — сказал он с кривой ухмылкой, показав на Ли пальцем, на что А-Шу замер с чашкой в руке.

— Думаете, он прислал меня, чтобы вы посмотрели на меня и решили, можно ли мне доверять?

— Уверен. — Чжан Чжидун кивнул. — Ли Хунчжан — старый лис. Он никогда не делает что-то просто так. Если он прислал ко мне сына, а не курьера, значит, он хочет, чтобы я увидел вас. И сделал выводы.

— И какие выводы вы сделали? Если мне, конечно, позволено узнать. — пожал он плечами, а Чжан Чжидун посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы мне нравитесь, Ли. Вы честны, умны и не пытаетесь казаться лучше, чем вы есть. Это редкость. Но вы ещё молоды. И вы верите в прогресс так же истово, как ваш отец. Это опасно.

— Опасно верить в прогресс?

— Опасно верить во что-то одно. — Чжан поставил чашку на стол. — Ваш отец верит в технику. Я верю в мораль. А истина, как всегда, посередине. Если вы сможете найти эту середину — вы станете тем, кем должен стать наследник Ли Хунчжана и нашего общего дела. Если нет — вы станете просто ещё одним реформатором, который разбился о стену. — Он поднял чашку. — Тогда давайте выпьем за то, чтобы у Китая было будущее. И за то, чтобы в этом будущем нашлось место и заводам вашего отца, и моим школам.

— И за тех, кто будет строить и то, и другое, — добавил А-Шу, а Чжан Чжидун посмотрел на него долгим взглядом и чуть заметно улыбнулся.

— Хорошо сказано. Очень хорошо. — довольно закивал Чжан и залпом опустошил пиалу с чаем, — Только помните: если вы не найдёте эту середину, вы станете ещё одним одноглазым реформатором, который видит одно, но не видит второго. А таких сейчас, увы, большинство. — А-Шу встретил его взгляд.

— Я запомню.

— Не сомневаюсь. — Чжан Чжидун поставил чашку. — Идите. Поздно уже. И я пожалуй, повторюсь. И передайте отцу, что я рад, что он наконец перестал прятать сына. Но ему я этого не скажу. Скажите вы.

А-Шу вышел из дома Чжан Чжидуна, когда уже стемнело. Нанкин горел редкими огнями, пахло рекой и жареным кунжутом. Он шёл по узким улочкам и думал о том, что только что получил нечто более ценное, чем похвала. Он получил кредит доверия от человека, который не раздавал их просто так. И теперь он должен был этот кредит оправдать.

Он не знал, когда они встретятся снова. Но он знал: эта встреча — не последняя. Где-то там, впереди, их пути пересекутся ещё раз. И тогда он должен быть готов. Не просто как сын своего отца. Как тот, кто нашёл свои собственные слова.

* * *

Весна 1879 года принесла новое донесение.

А-Шу был в Аньхое — редкая неделя без разъездов, — когда прискакал курьер из штаба Хуайской армии. Цяньцзун Чжоу, связной Ли Хунчжана, прислал короткое письмо: «В горах на стыке Аньхоя, Хэнани и Хубэя действует секта. Местные называют их «Круг Небесной Справедливости». Власти обозвали Белым лотосом — ты же знаешь эту привычку. Но к Лотосу они отношения не имеют. Попробуй».

А-Шу усмехнулся, читая последнюю фразу. Так повелось ещё со времён установления династии: первые маньчжурские императоры хоть и видели заговоры повсюду, но не без основательно. Настоящий Белый лотос и правда поднимал восстания — одно за другим, весь XVII и XVIII век. С тех пор любой подпольный культ, любое тайное собрание — всё обзывали Белым лотосом. Удобно: не надо разбираться. «Белый лотос» стал не названием, а приговором.

— Что за «Круг Небесной Справедливости»? — спросил он у дяди. Ли Чжаоцин пожал плечами.

— Местный культ. Появился лет пять назад. Проповедуют скорый конец света, раздают амулеты, берут подати с деревень. Крестьяне их боятся. Главарь — некто Ло, бывший кузнец. Говорят, он объявил себя воплощением Владыки Севера.

— Владыки Севера? Это из даосского пантеона?

— Из народного. Даосизм здесь ни при чём. Местные верят в духов гор, рек и сторон света. Кузнец Ло просто взял то, что им понятно, и завернул в новую обёртку. — Дядя помолчал. — Не думай, что будет так, как в прошлый раз. Это не простые бандиты. Бандитов интересует добыча. Этим интересна власть над душами. С такими всегда труднее.

— Я знаю, — сказал Ли, понимая, что религиозный фанатизм — одно из самых сложных явлений, с которым сталкиваются правительственные чиновники.

— И ещё. У них есть своя сеть. Информаторы, пособники, тайные убежища. Если ты ударишь по одному гнезду, другие узнают и уйдут в подполье. Они не стоят на месте, как банда в деревне. Они прячутся.

— Значит, надо ударить так, чтобы не узнали. — задумчиво пробормотал А-Шу, на что Ли Чжаоцин хмыкнул.

— Ты становишься похож на отца. Он тоже всегда искал способ ударить так, чтобы не узнали.

— Он и научил, — коротко ответил А-Шу, пожав плечами.

Отряд выступил через три дня. Сорок человек — все, кто прошёл первую операцию в Хэнани, и десять новобранцев, которых А-Шу взял для обкатки. Лао Чжан, старый ветеран из охраны, увязался следом — сказал, что ему скучно сидеть в поместье. Впрочем, А-Шу не возражал. Опыт Лао Чжана стоил целой десятки.

Горы на стыке трёх провинций были дикими. Узкие ущелья, густые леса, заброшенные деревни. Местные крестьяне боялись говорить — отводили глаза, захлопывали двери… некоторые читали сутры. Уже на подходе к горам А-Шу понял: секта держит эти места в страхе.

На пятый день разведка нашла след. Дашу со своей тройкой выследил караван — несколько повозок с оружием, которое везли в горы. А-Шу приказал не трогать караван, а проследить за ним.

Караван привёл их к заброшенному храму в глухом ущелье. Храм был старый, ещё минской постройки, но его явно недавно укрепили: частокол, часовые, дозорные тропы. Внутри, по оценкам Дашу, находилось не меньше шестидесяти человек. Главаря звали Ло — бывший кузнец, объявивший себя воплощением Владыки Севера.

— Шестьдесят человек, — сказал Сяошу, когда они обсуждали план. — Против сорока. Если ударим в лоб — поляжем.

— Нет, мы не ударим в лоб, — ответил А-Шу. — Мы ударим ночью. Но не так, как в прошлый раз. Здесь они ждут нападения. У них дозоры и сигнальные костры. Если мы пойдём через ущелье, нас заметят. Поэтому мы пойдём через гору.

— Через гору? — Дашу поднял бровь. — Там же отвесная скала.

— Я знаю. Поэтому они не ждут оттуда.

Восхождение заняло всю ночь. Бойцы карабкались по скале, используя верёвки и крючья, которые А-Шу приказал взять с собой ещё в поместье. Лао Чжан, несмотря на возраст, лез первым — выросший в этих местах, несмотря на долгое отсутствие, он знал горы с детства и показывал дорогу.

К рассвету отряд занял позиции на гребне, прямо над храмом. Внизу, в утреннем тумане, копошились люди — ничего не подозревающие, сонные.

— Сейчас, — сказал А-Шу.

Они ударили с рассветом. Не стреляя — стрельба разбудила бы весь лагерь. Первая волна спустилась на верёвках и сняла часовых. Вторая ворвалась в храм через задние ворота. Третья, под командованием Лао Чжана, перекрыла выход из ущелья.

Бой был короче, чем в Хэнани, но страшнее. Сектанты дрались с отчаянием обречённых — некоторые бросались на их копья и мечи с голыми руками, другие поджигали себя и бежали на позиции отряда. Один раз А-Шу пришлось отбиваться от женщины, которая кинулась на него с ножом, крича что-то о конце света и Владыке Севера.

Но несмотря на сопротивление, главаря удалось взять живым. Ло, бывший кузнец, оказался коренастым человеком с обожжёнными руками и спокойными, почти сонными глазами. Он не хохотал, как безумец из историй о сектантах. Он просто смотрел на А-Шу и молчал.

— Зачем ты всё это делал? — спросил А-Шу, наблюдя за слишком спокойным лидером культа.

— Чтобы дать людям надежду, — ответил Ло. — Вы, господа, даёте им налоги и войну. А я давал им веру.

— Но ты собирал оружие. Чем оно могло помочь голодающим?

— Потому что вера без оружия умирает. Ваша вера — в пушках и деньгах. Моя вера — в людях. Но люди слабы. Им нужно железо, чтобы отстоять себя! — смело заявил он и А-Шу, не желая слушать бредни культиста (хотя он и понимал, что тот в чем-то прав) приказал связать его и передать властям. Он не испытывал к нему ненависти. Только холодное, спокойное понимание: этот человек опасен не сам по себе. Опасны те, кто придёт после него. Потому что вера, замешанная на отчаянии, не умирает вместе с главой. Она уходит в подполье и ждёт.

Потери отряда — двое убитых, пятеро раненых. Первые убитые за всю историю отряда. А-Шу стоял над телами и молчал. Один из них — молодой парень из третьей десятки, которого он сам набирал прошлой осенью. Второй — старый боец, помнивший ещё первую драку на палках у реки.

Дашу подошёл и встал рядом.

— Это война, — сказал он тихо. — Все мы знали. И ты знал об этом.

— Знал, — не стал отпираться А-Шу.

— Тогда не вини себя почем зря.

— Я не виню. Я запоминаю.

А-Шу приказал похоронить убитых на склоне горы, над ущельем. Без церемоний, без речей — просто сложили камни и отметили место. Когда-нибудь он вернётся и поставит таблички с именами. Когда-нибудь. Но не сейчас.

Вечером он написал рапорт отцу: «Секта «Круг Небесной Справедливости» ликвидирована. Главарь взят и передан уездным властям. Прошу отметить: это не Белый лотос. У них своя иерархия, свои тексты, свои обряды. Пришлите кого-нибудь, кто разбирается в культах. Если не разберёмся сейчас — через десять лет получим новое Тайпин Тянго».

Он знал, что отец, несмотря на занятость, внимательно читает его рапорты. И знал, что отец поймёт. Ли Хунчжан тоже не любил, когда чиновники называли всё подряд Белым лотосом. Всё же они были ханьцами — и знали, что так, как маньчжуры, отмахиваться от народных верований нельзя. То, что для маньчжурского чиновника было просто очередной сектой, для ханьца могло оказаться целым миром — со своей картиной неба, своими святыми и своими надеждами. Разрушить этот мир легче, чем понять. Но тот, кто рушит не понимая, однажды увидит, как на руинах вырастает новый бунт.

Через две недели отряд вернулся в поместье. Ли Чжаоцин встретил их у ворот. Он ничего не сказал — просто посмотрел на лица бойцов, на носилки с ранеными, на А-Шу, который молча спешился. И всё понял.

— Было трудно? — спросил он вечером.

— Было по-другому, — ответил А-Шу, когда слез с коня и перевел дух. — Бандиты дерутся за добычу. Эти дрались за веру. Это страшнее.

— Ты ранен?

— Нет.

— Тогда иди спать. Завтра тренировка.

— Я помню.

А-Шу лёг, но долго не мог уснуть. Он думал о кузнеце Ло с его спокойными глазами, о женщине с ножом, о двух убитых. И о том, что это — только начало. Что где-то там, в тени, есть другие секты, другие враги, другие верования. И его отряду придётся пройти через всё это.

Он закрыл глаза. Завтра будет новый день. И новые битвы.

* * *

Через несколько дней после возвращения отряда в поместье приехала Чэнь Юэ. А-Шу был на земляном плацу, который они оборудовали с друзьями недалеко от деревни, когда заметил идущую к нему знакомую фигуру.

Она изменилась. Сильно. Он не видел её около года, и за это время угловатость, делавшая её похожей на подростка, куда-то ушла. Она стояла на краю плаца и не мигая смотрела на него — высокая, стройная, в простом дорожном платье. А еще она улыбалась. И почему-то Жунцзы стал тепло на душе. Так что вздохнув, А-Шу передал команду Дашу и пошёл к ней, на ходу вытирая руки.

— Ты чего не предупредила? — спросил он, восстанавливая дыхание

— А смысл? Ты всё равно на плацу, — пожала она плечами.

— Я бы тебя встретил. — пояснил он, закинув тряпку на плечо.

— Ты и так встретил. — Она оглядела его с ног до головы. — Весь грязный. Потный. Не шеньши, а крестьянин какой-то, — то ли в шутку, то ли всерьёз сказал она.

— Тренировка. — пожал он плечами.

— Вижу. — криво усмехнулась Чэнь Юэ, осматривая Ли с ног до головы и А-Шу только теперь заметил, что как-то слишком пристально она рассматривает его пускай и прикрытий рубахой, но уже довольно рельефный торс. — ты чего?

— Ничего, — словно ничего и не случилось, пожала она плечами, — Я слышала, ты опять воевал.

— Было дело. — кивнул А-Шу, краем глаза заметив, как на них смотрит Дашу. И смотрит он на них с большим интересом.

— Ранен? — совершенно без эмоций спросила Чэнь Юэ.

— Нет.

— Хорошо. — она кивнула и между ними повисла неловкая пауза. А-Шу не знал, что ещё сказать. Она смотрела на него — не так, как раньше. Раньше она смотрела снизу вверх, как младшая на старшего. Теперь — иначе.

— А ты чего приехала? Просто так?

— Просто так. Соскучилась.

— По кому? — спросил Ли с ироничной улыбкой, на что она подняла бровь.

— По твоему дяде, разумеется. Он интереснее тебя, — на что А-Шу фыркнул.

— Ну да. Он хотя бы халат меняет. — самокритично заметил А-Шу.

— Вот именно. А еще он ведет себя как полагается правильному помещику, — Она улыбнулась и пошла к в сторону поместья, но затем обернулась. — Я здесь на пару дней. Если хочешь — можем погулять. Как раньше.

— Я подумаю. — солидно сообщил ей Жунцзы.

— Думай быстрее. Я долго ждать не буду. — после чего скрылась в деревне. А вот А-Шу стоял посреди двора и смотрел ей вслед, стараясь собрать разлетевшиеся в стороны мысли. И надо же было, чтобы в этот момент к нему подошёл Дашу.

— Это кто?

— Соседка. — без эмоций ответил он другу.

— Соседка? — Дашу присвистнул. — Ничего себе соседка у тебя.

— Заткнись. — спокойно, но с явной угрозой в голосе посоветовал он другу.

— Молчу. — Дашу ухмыльнулся и пошёл обратно к строю. А-Шу вытер пот со лба и подумал, что Дашу прав. Она действительно стала «ничего себе». И он не знал, что же ему с этим делать.

Сноски

¹ Чжан Чжидун (張之洞, 1837–1909) — китайский государственный деятель, учёный, один из лидеров «партии чистых помыслов» (清流派). Выступал за реформы, но с сохранением китайской культурной основы. В 1878 году, когда происходит действие главы, ему сорок один год, и он уже считается одним из самых влиятельных интеллектуалов империи. Его формула реформ: «Китайская мудрость — основа, западная наука — применение» (中學為體，西學為用).

² «Партия чистых помыслов» (清流派, цинлюпай) — группа китайских чиновников-реформаторов, выступавших за осторожные преобразования. В отличие от радикальных западников, настаивали на сохранении конфуцианской моральной основы при заимствовании иностранной техники. Чжан Чжидун был одним из лидеров этого течения.

³ Цзиньши (進士) — высшая учёная степень в имперском Китае, присваивавшаяся после успешной сдачи столичного экзамена. Чжан Чжидун получил её в двадцать шесть лет — исключительно ранний возраст, свидетельствующий о блестящих способностях.

⁴ Нанкинская академия (江寧書院, Цзяннин шуюань) — одно из старейших учебных заведений Китая, основанное ещё в эпоху Сун. В XIX веке оставалась важным центром конфуцианской учёности и подготовки к государственным экзаменам. Чжан Чжидун, находясь в Нанкине, жил при академии, что подчёркивает его скромность и приверженность науке.

⁵ Сургучная печать — в цинском Китае сургуч (красный или тёмный) широко использовался для опечатывания частных писем. Отправитель капал расплавленный сургуч на конверт и ставил оттиск личной печати, что служило гарантией подлинности. Письма Ли Хунчжана с сургучной печатью — знак их важности и конфиденциальности.

⁶ «Учиться у варваров, чтобы победить варваров» (師夷之長技以制夷) — знаменитая фраза из меморандума Вэй Юаня (1840-е годы), которую Чжан Чжидун часто цитировал. Отражает подход «самоусиления»: перенимать у Запада военные и технические знания, чтобы противостоять ему.

⁷ Лунцзин (龍井, «Колодец дракона») — один из самых прославленных китайских зелёных чаёв, производимый в Ханчжоу. С XVIII века подавался к императорскому столу. А-Шу выбирает его в качестве подарка для Чжан Чжидуна — жест одновременно уважительный и сдержанный, подобающий визиту к учёному.

⁸ Цяньцзун (千总) — военное звание в цинской армии, примерно соответствовавшее майору или старшему капитану. Чжоу, связной Ли Хунчжана, носит это звание и служит в штабе Хуайской армии. Термин «майор» вошёл в китайский обиход только после 1895 года, поэтому в тексте используется аутентичное «цяньцзун».

⁹ «Круг Небесной Справедливости» (天理圈, Тяньлицюань) — вымышленный культ, действующий в горах на стыке провинций Аньхой, Хэнань и Хубэй. Название отсылает к реальной секте «Небесный разум» (天理教), поднявшей восстание в 1813 году. В данном случае это местный культ, не имеющий отношения ни к даосизму, ни к буддизму, ни к реальному Белому лотосу.

¹⁰ Белый лотос (白蓮教, Байляньцзяо) — реальное религиозное общество, существовавшее с XIV века. Поднимало крупные восстания в конце XVIII и начале XIX века. К 1870-м годам настоящий Белый лотос был в основном разгромлен, но цинские чиновники по привычке называли так любую подозрительную секту. А-Шу и Ли Хунчжан, будучи ханьцами, знают цену таким ярлыкам.

¹¹ Владыка Севера (北帝, Бэй-ди) — даосское божество, популярное в народных культах южного Китая. Кузнец Ло использует знакомое крестьянам имя, но наполняет его собственным содержанием — типичный приём для харизматических лидеров народных сект.

¹² Минская постройка — храм, в котором укрылась секта, построен при династии Мин (1368–1644). К концу XIX века многие минские храмы в отдалённых районах были заброшены и часто служили убежищем для разбойников, сектантов и повстанцев.

¹³ Тайпин Тяньго (太平天國, «Небесное государство великого благоденствия») — государство, созданное тайпинами в 1851 году. А-Шу упоминает его в рапорте как пример того, что может вырасти из непонятой и не изученной секты. Тайпинское восстание (1850–1864) унесло до двадцати миллионов жизней.

¹⁴ Ханьцы и маньчжуры — в цинском Китае существовало чёткое разделение между правящей маньчжурской элитой и ханьским большинством. Маньчжурские чиновники часто пренебрегали местными верованиями ханьцев, сваливая все культы в одну кучу. Ли Хунчжан и А-Шу, будучи ханьцами, понимают, что такой подход опасен: то, что для маньчжура «очередная секта», для ханьского крестьянина может быть целым миром.

¹⁵ Дао (刀) — китайский однолезвийный меч с широким клинком, стандартное холодное оружие цинской пехоты. Бойцы отряда А-Шу используют дао в рукопашном бою при штурме храма.

¹⁶ Шэньши (紳士) — представитель местной правящей элиты в императорском Китае: учёные, чиновники, землевладельцы и их семьи. Термин существовал с эпохи Мин, а возможно, и раньше, и обозначал тех, кто обладал образованием, землёй и влиянием на локальном уровне. В сцене встречи с Чжан Чжидуном А-Шу кланяется «как равный-шэньши, соблюдающий этикет, пускай и младше по положению и возрасту». Этим он с первого жеста задаёт тон: он не слуга, не курьер, не проситель, а человек, принадлежащий к тому же учёному сословию, что и сам Чжан. Для старого конфуцианца этот жест говорит больше, чем любые слова.