Дни в поместье тянулись размеренно, как течение равнинной реки. Утром — книги с Цзинфаном, днём — мечи с дядей, вечером — письма в Пекин и Тяньцзинь. А-Шу втянулся в этот ритм, но чем дальше, тем отчётливее чувствовал какую-то пустоту. Не ту, что оставил яд. Другую. Словно он был сосудом, который наполняли знаниями, но забывали спросить, хочет ли он пить именно это. Он не мог объяснить этого Цзинфану. Не мог объяснить дяде. Он и самому себе не мог объяснить, что же его гложет.

Ли Чжаоцин, как обычно, всё понял без слов. И однажды, проходя мимо сада и заметив, что А-Шу в очередной раз сидит с книгой в полном одиночестве, дядя остановился.

— Ты почему опять один? — спросил он.

— Я читаю.

— Я вижу. Но читать ты можешь и вечером. А сейчас иди в деревню. — безапеляционно заявил дядя, а А-Шу поднял голову и уставился на него в непонимании.

— Зачем?

— Затем, что ты живёшь в Аньхое уже полгода, а говоришь как приезжий. Ты не знаешь диалекта. Ты не знаешь, о чём говорят местные. Когда ты выйдешь отсюда — а ты выйдешь, рано или поздно, — тебе придётся говорить с ними. С крестьянами, с торговцами, с солдатами. Если ты будешь говорить как пекинец, они тебе не поверят. А если ты будешь говорить как свой — они за тобой пойдут.

А-Шу отложил книгу.

— Я и так говорю с ними. Со слугами, с охраной. — сказал он, осознавая, что дядя прав.

— Слуги и охрана — это другое. Они знают, кто ты. А ты пойди к тем, кто не знает. К парням в деревне. К рыбакам на реке. К возчикам на тракте. Посиди с ними. Послушай, как они говорят. Выучи их слова. Выучи их шутки. Сделай так, чтобы они приняли тебя. — А-Шу хотел возразить, но дядя поднял руку, не давая ему заговорить. — Твой отец, — сказал он медленно, — создал Хуайскую армию не из пекинских чиновников и не из нанкинских учёных. Он набрал её из аньхойских мужиков. Из наших. Из тех, кто говорит на нашем диалекте, кто ест нашу еду, кто знает наши обычаи. И они пошли за ним не потому, что он был наместником. Они пошли за ним, потому что он был своим. — Он помолчал, давая А-Шу время переварить услышанное. — Ты хочешь когда-нибудь вести людей? — спросил он.

— Хочу, — ответил А-Шу, понимая, что он не то, чтобы против, но почему-то просто на просто боится выходить из дома.

— Тогда учи диалект. Учись быть своим среди своих. Без этого всё остальное — книги, тренировки, языки — не стоит ничего. — подвел черту под своей речью дядя, и А-Шу, выдохнув, закрыл книгу и встал.

— Куда идти?

— К реке. Там сейчас парни сети чинят. Скажи, что ты от господина Ли. Они тебя знают — видели, когда ты приехал. Но на этом всё. Дальше сам.

А-Шу кивнул и вышел за ворота, про себя размышляя о том, что он, наверное, вервъе с отъезда от приёмный семьи будет вот так общаться с деревенскими.

«Интересно, как они там?» — спросил сам себя он, идя по сельской тропе. Он знал, что отец хорошо наградил его приёмных родителей, но все же он хотел бы и сам однажды съездить Саньцзявань с подарками. Все же, он был очень обязан им тем, что они вырастили его, несмотря на то, что были отнюдь не богаты.

Деревня лежала в получасе ходьбы от поместья — несколько десятков дворов, разбросанных вдоль реки. Когда он подошёл к берегу, трое парней — старшему на вид лет семнадцать, младшему около двенадцати — сидели на перевёрнутых лодках и чинили сети.

Они заметили его сразу. Старший, широкоплечий, с обветренным лицом, поднял голову и прищурился.

— Ты чего? — спросил он на местном наречии, таком густом, что А-Шу с трудом разобрал слова.

— Господин Ли сказал, чтобы я помогал, — ответил он, стараясь говорить медленно и правильно. Парни переглянулись. Старший хмыкнул.

— Ты по-нашему-то хоть говорить умеешь?

— Учусь.

— Учись тогда, — он кивнул на свободное место у сети. — Садись. Покажем.

А-Шу сел. Пальцы ещё помнили, как чинить верёвки и завязывать узлы — в горной деревне его этому учили. Он взялся за дело молча, стараясь не привлекать внимания, но парни всё равно косились на него с любопытством.

— Ты откуда? — спросил младший, тот, что сидел ближе всех.

— Из Пекина, — ответил А-Шу.

— О! Пекин! — парень присвистнул. — А ты чего там делал?

— Служил.

— У кого?

А-Шу на мгновение замялся, но вспомнил слова дяди: «Сделай так, чтобы они приняли тебя». И он сказал правду. Не всю, но достаточно.

— У наместника. Помогал в кабинете. — сказал он, не особо вдоваясь в детали, а парни снова переглянулись. Старший, не отрываясь от сети, бросил:

— А сюда чего?

— Учиться. У господина Ли.

— Чему? — допытывался до него все тот же старший.

— Всему. Читать, писать, драться.

— Драться? — старший наконец поднял голову и посмотрел на А-Шу с новым интересом. — Ты драться умеешь?

— Умею. — спокойно ответил он, уже понимая, к чему все идет.

— Покажешь? — дерзко даже не попросил у него старший, на что А-Шу обреченно кивнул.

Так всё и началось. С тех пор А-Шу ходил в деревню почти каждый день. Узлы и сети быстро забылись — началось другое. Парни, которых звали Дашу, Сяошу и Лю, приняли его не сразу. Сначала присматривались, проверяли. Старший, Дашу, несколько раз вызывал его на кулачный бой — и неизменно проигрывал, потому что Ли Чжаоцин учил А-Шу приёмам, которых деревенские парни никогда не видели. Но проигрывал он без злобы — наоборот, с каким-то уважением, как признают силу чужака, который оказался не таким уж чужим.

Они учили его диалекту. Густому, тягучему, с непривычными окончаниями и странными словами, которых не найти ни в одной книге. А-Шу запоминал быстро — память у него всегда была цепкой, — но произношение давалось трудно. Парни смеялись, когда он путал тона, но поправляли терпеливо.

— Скажи: «Я иду на реку», — требовал младший, Сяошу.

— 我去河边, — говорил А-Шу.

— Нет! Не так! Ты говоришь как чиновник. Скажи по-нашему: 我上河边儿!

— 我上河边儿, — повторял А-Шу, и парни одобрительно кивали.

Через месяц он уже говорил на диалекте почти свободно. Ещё через два — шутил на нём. Парни, поначалу звавшие его «пекинцем», теперь обращались к нему «А-Шу», без всяких прозвищ. Он стал своим. Ли Чжаоцин, заметив это, однажды сказал:

— Видишь? Ты не просто выучил слова. Ты выучил людей. Теперь, если тебе понадобится помощь, они придут. Не потому, что ты сын наместника. А потому, что ты — А-Шу, который сидел с ними на берегу и чинил сети.

А-Шу кивнул. Он понимал, что дядя прав. И понимал, что эти уроки — не менее важны, чем всё, чему он учился до сих пор.

— Когда-нибудь, — добавил Ли Чжаоцин, — тебе придётся вести за собой людей. И тогда ты поймёшь: за чиновником идут, потому что должны. За земляком идут, потому что верят. А вера — это то, что не купишь ни за какие деньги.

Он положил руку А-Шу на плечо.

— Твой отец знает это. Теперь и ты это понял.

* * *

К концу лета ватага сложилась окончательно.

Дашу, Сяошу и Лю — первые трое — привели ещё пятерых. Деревенские парни, все как на подбор — крепкие, выносливые, привыкшие к работе с детства. Они не умели читать, не знали карт, не слышали о тактике. Но они умели слушать. И они уже доверяли А-Шу — не потому, что он был сыном господина, а потому, что он сидел с ними на берегу, чинил сети, говорил на их диалекте и, несмотря на то, что явно был «городским», ни разу не посмотрел свысока на них, «деревенских».

Вот только не только языка учился А-Шу. Ему тоже было чему научить бойких аньхойских ребят.

Всё началось с игры. Однажды после тренировки, когда они сидели у реки, разгорячённые кулачным боем, Дашу сказал:

— Слушай, А-Шу. Ты нас учишь драться по-своему. А что, если мы не просто драться будем? Что, если мы будем как отряд? Как у твоего господина в Хуайской армии.

— Зачем вам отряд? — спросил А-Шу, хотя уже догадывался.

— Как зачем? — Дашу даже привстал. — А если разбойники придут? А если опять тайпины какие объявятся? Кто нас защитит? Солдаты из города? Они неделю ехать будут!

— Мы сами себя защитим, — добавил Сяошу тихо, но твёрдо. А-Шу посмотрел на них. Восемь парней, от двенадцати до семнадцати лет. Усталые, потные, но с горящими глазами. Они ждали ответа.

— Хорошо, — сказал он. — Будем как отряд.

И началось то, что они сами — полушутя, полувсерьёз — назвали Великим ополчением.

Название придумал Дашу. Оно звучало гордо, почти вызывающе: «Великое ополчение деревни Саньхэ»! Деревня была маленькой, ополчение — из восьми человек, но им нравилось, как это звучит. А-Шу не спорил. Он знал: самое главное в любом деле — дать людям имя. Имя делает их не толпой, а чем-то целым.

Дядя, узнав об этой затее, только усмехнулся.

— «Великое ополчение»? Громко.

— Они сами придумали. Я здесь не причём!

— Знаю. Я слышал. — Ли Чжаоцин помолчал, глядя на реку. — Ты понимаешь, что делаешь?

— Понимаю. — кивнул он, настороженно прислушиваясь к словам дяди.

— Тогда запомни: дисциплина — первое. Без неё любой отряд становится бандой. Ты должен быть строже, чем я с тобой. Ты должен быть строже, чем твой отец с офицерами. Понял?

— Понял.

Дисциплина и правда была первым, что А-Шу вбивал в свою ватагу.

Он начал с простого: построение, движение в ногу, умение слушать команду. Парни поначалу смеялись — непривычно было маршировать, как настоящие солдаты. Но А-Шу был терпелив. Он объяснял не «потому что я так сказал», а «потому что это спасёт вам жизнь». И они слушали. Потому что он говорил не как чужак, а как свой. На их диалекте, с их словечками.

Он ставил их в пары, учил прикрывать друг друга. Показывал, как держать строй, как наступать цепью, как отступать, не ломая линии. Они падали, ушибались, ругались — но с каждым днём двигались всё увереннее.

Когда с дисциплиной стало лучше, А-Шу начал учить их тактике. Он чертил схемы палкой на песке: вот это — наш фланг, вот это — центр, вот здесь противник, здесь река, здесь холм. Парни слушали, раскрыв рты. Для них карта была чем-то вроде магии — они никогда не видели земли с высоты птичьего полёта. Но А-Шу объяснял просто:

— Представьте, что вы стоите на крыше и смотрите вниз. Видите, где дома, где деревья, где улица. Вот это и есть карта.

Они кивали. И постепенно начинали понимать. Он учил их рассыпаться в цепь и смыкаться снова. Устраивать засады — пока условные, с палками вместо оружия. Двигаться бесшумно. Читать следы. Использовать местность. Всё, чему его самого учили отец и дядя, он теперь передавал им — но проще, ближе к их пониманию, на их языке.

Иногда к тренировкам присоединялся Лао Чжан — усатый ветеран из охраны, который так и остался в поместье, после того, как доставил А-Щу домой. Он стоял в стороне, скрестив руки, и молча смотрел. А потом, когда парни расходились, говорил А-Шу коротко:

— Хорошо. Но левый фланг у тебя западает. Там Сяошу не понимает, когда поворачивать.

— Я знаю. Завтра отработаем.

Лао Чжан кивал и уходил, не добавив больше ни слова. Но А-Шу видел: старый солдат одобряет. И это было дороже любой похвалы.

Было и оружие. Настоящих мечей у них не было — только деревянные болванки, которые А-Шу вырезал сам, и несколько старых копий, найденных в сарае. Но он учил их и этому: как держать, как бить, как уворачиваться. Парни занимались с таким усердием, что к вечеру едва держались на ногах. Но никто не жаловался.

Однажды Дашу спросил:

— А-Шу, а зачем тебе это? Это нам, если что, нужно быть готовыми ко всякому. Ты же господский. Ты можешь сидеть в поместье, читать книги, и никто тебе слова не скажет. А ты с нами возишься, как будто тебе это нужно.

А-Шу посмотрел на него. На его разбитые костяшки, на потное лицо, на серьёзный, почти взрослый взгляд.

— Ты думаешь, книги и тренировки — это разное? — спросил он.

— А разве нет?

— Нет. Всё это — части одного. Я не хочу сидеть в поместье и ждать, пока кто-то решит, что мне пора умереть. Я хочу быть готовым. — ответил он, а Дашу помолчал, переваривая услышанное.

— Значит, мы тоже готовимся?

— Да. Вы готовитесь. Не только защищать деревню. А быть теми, кто может встать и что-то изменить.

Дашу усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то новое — не просто уважение, а понимание. С этого дня он стал требовать от остальных ещё строже, чем сам А-Шу. «Великое ополчение» тренировалось каждые три дня. Парни бегали, падали, вставали, отрабатывали перестроения. К концу лета они двигались как одно целое. Дашу вырос в настоящего помощника, Сяошу научился читать карты, Лю стал лучшим в рукопашной.

А-Шу смотрел на них и чувствовал странное тепло. Он не был для них господином. Он не был чиновником. Он был их «А-Шу» — парень, который говорит на их диалекте, ест с ними из одного котла и никогда не врёт.

Однажды вечером, когда парни разошлись по домам, а А-Шу вернулся в поместье, Ли Чжаоцин задержал его у входа.

— Я видел, как они сегодня работали, — сказал он.

— И как?

— Хорошо. Для мальчишек.

— Они не мальчишки, — возразил А-Шу. — Они — отряд. — сказал А-Шу, чувствуя в себе странную потребность отстаивать его с парнями общее дело, на что Ли Чжаоцин посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты понимаешь, что однажды этот «отряд» пойдёт за тобой не просто до реки, а гораздо дальше? — спросил он, но А-Шу молчал. — Твой отец начал так же, — продолжал дядя. — С малого. С горстки людей, которые ему поверили. А потом их стало больше. Гораздо больше. И сейчас ты делаешь то же самое. Только сам, без его приказа. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — ответил А-Шу, действительно имея в голове такое будущее.

— Тогда будь осторожен. И будь достоин их.

А-Шу кивнул. Он и сам чувствовал: то, что началось как игра, перерастает в нечто большее. Пока это ватага мальчишек, но пройдёт время — и она станет костяком, вокруг которого вырастет настоящая сила. Его сила. Его люди. Его аньхойцы.

* * *

«А-Шу, друг мой.

Твоё последнее письмо пришло вчера. Ты пишешь, что тренируешь ополчение, и это здорово. Я читал твой рассказ о том, как ты учил их двигаться цепью, а не линией, и подумал: вот бы нам такого командира в гвардию. Но ты там нужнее.

У меня новости. Кажется, я начинаю понимать, зачем всё это.

Раньше я думал, что государственные дела — это скучно. Доклады, бумаги, заседания. Мама всегда занималась этим, а я сидел в стороне и ждал, когда можно будет пойти играть. Но в последнее время что-то изменилось. Я стал чаще заходить к ней вечером, когда она уже заканчивает и пьёт чай. Сначала просто сидел и слушал. А потом однажды она спросила, что я думаю о состоянии нашего флота. Представляешь? О флоте! Я тогда чуть чаем не поперхнулся. Сказал первое, что пришло в голову, — что у нас почти нет современных кораблей, а японцы строят броненосцы. Думал, она рассердится. А она посмотрела на меня долгим взглядом и сказала: «Неплохо. Ты начинаешь понимать».

С тех пор мы говорим почти каждый вечер. Я рассказываю ей, что читал в докладах, она задаёт вопросы — иногда такие трудные, что я не знаю ответа. Но мне это нравится. Мне нравится разбираться в делах. Никогда не думал, что скажу такое, но это правда. Особенно то, что касается армии и внешних дел. Это как игра, только вместо фигур — страны и генералы, а вместо доски — карта мира. Я теперь понимаю, почему ты столько времени проводил над картами. Это затягивает.

Ещё я пытаюсь убедить маму нанять иностранных учителей. Настоящих, не тех, что учат только языкам. Мне нужны те, кто знает военное дело, географию, науку о государстве. Мама пока упирается — говорит, что и без того вокруг слишком много чужаков, а консерваторы только и ждут повода. Я понимаю, о чём она: каждый раз, когда принц Гун приглашает какого-нибудь европейца в Цзунли ямэнь, старики ворчат, что это «западная зараза». А уж если иностранец появится в самом дворце — скандал будет на весь Пекин. Но я не сдаюсь.

Кажется, она начинает колебаться. Ли Ляньин, конечно, против — он вообще против всего, что не было придумано двести лет назад. Но я ему сказал: «Если ты ещё раз закатишь глаза, когда я говорю о телеграфе, я прикажу тебе лично проложить линию до Тяньцзиня». Он побледнел. Я был очень доволен.

Как ты там, в Аньхое? Я иногда думаю о тебе и вспоминаю, как ты показывал мне карту мира. Помнишь тот вечер? Ты сказал, что мир больше, чем Китай. Я тогда не поверил. А теперь верю. И хочу узнать его. Может быть, когда-нибудь мы сделаем это вместе.

Пиши мне. Я жду.

Твой друг, Цзайтянь».

А-Шу перечитал письмо дважды. Потом отложил его и долго сидел, глядя на огонь свечи. Ему хотелось верить, что Цзайтянь справится. Что из мальчика, который прятался за шкафом на кухне, действительно вырастет император — умный, волевой, способный вести страну. Строки о флоте, о спорах с матерью, о Ли Ляньине, который побледнел при слове «телеграф», — всё это говорило о том, что Цзайтянь больше не ждёт разрешения пойти играть. Он начинает думать. Начинает действовать.

Это радовало.

Но чем дальше А-Шу вчитывался в письмо, тем сильнее чувствовал подспудную тревогу. Цзайтянь писал, что мать стала чаще говорить с ним о делах. Что она задаёт вопросы. Что слушает его ответы. А-Шу слишком хорошо помнил Цыси, чтобы не понять: она не просто развлекает сына беседами. Она оценивает его. Проверяет. И пока что — одобряет. Но что будет, когда их взгляды разойдутся? Когда мальчик, который теперь говорит о броненосцах и картах, захочет принимать решения сам — а мать не уступит? Или же она этого и ждет, чтобы отдать сыну власть, не боясь за него? Увы, но А-Шу так и не понял мотивов этой властной и сильной женщины.

Цзайтянь ещё не знает этого. Он радуется, что его наконец-то слушают. Он не видит, что каждый его шаг к самостоятельности — это шаг к столкновению. А-Шу видел это слишком ясно. Он знал Цыси. Знал, как она умеет ждать. Как умеет убирать тех, кто перестаёт быть полезным.

«Может быть, когда-нибудь мы сделаем это вместе», — написал Цзайтянь.

А-Шу хотел бы ответить: «Да». Хотел бы верить, что они увидят мир вместе — два мальчика, которые когда-то сидели на крыше Тайхэдяня и смотрели на звёзды. Но он знал то, чего не знал император: мир, в который они шли, не прощал иллюзий. И чем ближе Цзайтянь подходил к настоящей власти, тем опаснее становилась его жизнь.

Он взял кисть и начал писать ответ. Осторожно, тщательно подбирая слова. Он не мог сказать Цзайтяню: «Бойся матери». Не мог сказать: «Не верь ей». Но он мог написать другое. То, что когда-то говорил ему отец: «Будь осторожен. Не показывай всё, что знаешь. Пусть думают, что ты слабее, чем ты есть».

Он дописал письмо, запечатал его и отложил в сторону. Завтра гонец отвезёт его в Пекин. А сегодня он будет сидеть у окна и смотреть на звёзды — те самые, на которые они когда-то смотрели вместе. И думать о том, что друг, которого он поклялся защищать, растёт слишком быстро. И что однажды ему понадобится помощь. А его, А-Шу, может не рядом не отказаться.

Сноски

¹ Аньхойский диалект (安徽话) — группа говоров провинции Аньхой, относящаяся к восточной ветви северных диалектов китайского языка. В XIX веке, при отсутствии единого национального языка, диалект был главным маркером «свой — чужой». Власть и армия в цинском Китае строились на земляческих связях: солдаты шли за командиром-земляком, чиновники продвигали своих. Поэтому требование Ли Чжаоцина учить диалект — не прихоть, а стратегический расчёт.

² Земляческие связи (鄉誼, сянъи) — одна из основ социальной организации в цинском Китае. Выходцы из одной провинции или уезда образовывали землячества (同鄉會), поддерживали друг друга на службе, в торговле, в армии. Хуайская армия Ли Хунчжана была построена именно на этом принципе: офицеры и солдаты набирались из Аньхоя, говорили на одном диалекте, часто состояли в родстве. Это обеспечивало лояльность, которую нельзя было купить жалованьем.

³ «Великое ополчение» (大鄉團, да сянтуань) — название, которое мальчишки дали своему отряду. Исторически ополчения (鄉團) были распространённой формой местной самообороны в цинском Китае: крестьяне объединялись для защиты от бандитов, тайпинов, няньцзюней. Многие такие отряды со временем вливались в регулярные армии или становились их костяком. В данном случае название «Великое» — мальчишеское бахвальство, но за ним стоит реальный принцип: из малого вырастает большое.

⁴ «Лисы одного холма» (一丘之貉, и цю чжи хэ) — китайская поговорка, означающая «одного поля ягоды». В устах Ли Чжаоцина звучит по-другому: «Лисы одного холма не бросают друг друга» — его собственная переделка, подчёркивающая, что земляки должны держаться вместе. Для А-Шу это становится одним из главных жизненных правил.

⁵ Хуайская армия (淮軍) — армия, созданная Ли Хунчжаном в 1862 году для борьбы с тайпинами. В отличие от старой цинской армии, строилась не на маньчжурских знамёнах, а на земляческих связях: костяк составляли аньхойцы, лично преданные Ли Хунчжану. Именно Хуайская армия стала его главной опорой в политике и образцом, по которому А-Шу — сознательно или нет — строит своё «Великое ополчение».