Дорога заняла почти месяц.

А-Шу ехал в закрытой повозке, укутанный в одеяло — лекарь велел беречься от сквозняков ещё неделю после отъезда. За окном сменялись пейзажи: серые стены Пекина сменились пыльными трактами, потом — зелёными холмами, потом — густыми лесами. Чем дальше на юг, тем теплее становился воздух и тем легче дышалось.

Охрана была немногословной. Двое маньчжуров в тёмной форме, приставленных Цыси, ехали впереди и позади повозки — они не задавали вопросов, не лезли в разговоры, но А-Шу подозревал, что им велели не только охранять, но и следить. Рядом с ними, на таких же выносливых конях, держались четверо бойцов Хуайской армии из личной гвардии отца — старые солдаты, знавшие Ли Хунчжана ещё по Нанкину. Эти не следили. Эти охраняли всерьёз. Один из них, немолодой уже усатый ветеран по имени Лао Чжан, в первый же день сказал А-Шу: «Не бойся, малец. Пока мы рядом — никто к тебе не подойдёт». А-Шу поверил ему сразу.

Маньчжуры и хуайцы не разговаривали друг с другом — только обменивались короткими, сухими фразами по делу. Но чем дальше они уезжали от столицы, тем меньше становилось напряжения между ними, а к концу пути они уже молча делили костёр и еду, понимая, что делают одно дело.

На третий день пути А-Шу достал бумагу, одолжил у Лао Чжана походную чернильницу и написал первое письмо.

«Цзайтянь, друг мой.

Я уехал из Пекина три дня назад. Мы едем на юг, в Аньхой. Дорога длинная, но я уже чувствую, как становится теплее. Здесь нет таких высоких стен, как в Запретном городе. Небо кажется ближе.

Я думал о тебе сегодня утром. Вспоминал, как ты смотрел в стеклянный шарик и говорил, что моя голова стала огромной. Если бы у меня был второй такой, я бы сейчас посмотрел на южные горы — говорят, они становятся синими, когда на них падает тень облаков. Может, и ты однажды увидишь их.

Как ты там? Не позволяй Ли Ляньину портить тебе настроение. Помни: он боится тебя больше, чем ты его. И ещё помни — я вернусь. Обещаю.

Твой друг, А-Шу».

Он перечитал письмо дважды. Оно было простым, без титулов, без церемоний. Таким, какие пишут мальчишки мальчишкам. Он знал, что Цзайтяню это важнее любых официальных посланий.

На ближайшей почтовой станции он отдал письмо гонцу. Тот поклонился, спрятал конверт в сумку и ускакал на север. А-Шу долго смотрел ему вслед. Теперь между ним и Пекином была тонкая нить — бумажная, но прочная.

С тех пор они переписывались постоянно. Не реже раза в неделю. Иногда чаще — когда находилась оказия.

Цзайтянь отвечал быстро. Его письма были длинными, неровными, с кляксами и зачёркнутыми иероглифами. Он писал обо всём: о скучных заседаниях, о новых проделках над Ли Ляньином, о том, как мать заставила его учить наизусть ещё один древний трактат.

«Ты бы смеялся, — писал он. — Я заснул на третьей странице, а когда проснулся, Ли Ляньин стоял надо мной и капал слюной от злости».

А-Шу читал эти письма и смеялся. Иногда — вслух, сидя у окна в отведённой ему комнате. Иногда — молча, перечитывая особенно удачные строки.

Он отвечал на каждое письмо. Рассказывал о провинции, о людях, о книгах, которые читал. О том, как дядя учит его новым приёмам боя. О том, как брат Цзинфан готовится к экзаменам и ворчит, что А-Шу его отвлекает.

Переписка стала для них обоих отдушиной. Цзайтянь больше не был одинок в своей золотой клетке. А-Шу больше не чувствовал себя оторванным от единственного друга. Бумага терпела всё — и смех, и грусть, и редкие, тщательно скрытые жалобы на жизнь.

А-Шу хранил письма императора в деревянной шкатулке, которую вырезал для него дядя. Перевязывал их шёлковым шнурком и перечитывал, когда становилось тоскливо. Запах сандала и чернил — тот самый, что он запомнил ещё в Запретном городе, — теперь жил в этой шкатулке.

Однажды Цзайтянь написал: «Мама говорит, что я стал лучше учиться. Она думает, это из-за новых наставников. А я знаю, что это из-за тебя. Ты был моим первым настоящим учителем. Ты научил меня не бояться. Теперь я не боюсь даже её. Почти».

А-Шу улыбнулся, читая это. Он знал, что Цзайтянь преувеличивает — Цыси всё ещё внушала ему трепет. Но он знал и другое: их дружба действительно изменила императора. И эта дружба продолжалась — на бумаге, через сотни ли, через гонцов и почтовые станции.

Никто не пытался перехватывать их письма. Возможно, Цыси знала о переписке и молча позволяла ей продолжаться. Возможно, она даже читала некоторые письма — кто знает? Но А-Шу был осторожен. Он никогда не писал того, что могло бы навредить императору или раскрыть чужие тайны. Он писал просто. Как друг другу.

И эта простота была для них обоих единственной свободой.

* * *

Первым крупным городом на пути в родовые земли клана Ли был Хэфэй — старый, обветренный годами и войной, но всё ещё крепкий. А-Шу смотрел на его стены, на башни с облупившейся краской, на узкие улочки, где сушилось бельё между домами, и чувствовал странное, незнакомое тепло. Здесь начиналась земля его предков.

Но конечной целью был не Хэфэй. Их путь лежал дальше — в родовое поместье Ли, расположенное в нескольких днях пути к югу от города, среди холмов, где рисовые поля сменялись тутовыми рощами, а воздух пах влажной землёй и близкой рекой. Именно там, в тишине и отдалении от столичных интриг, А-Шу предстояло провести ближайшие годы.

Повозка въехала в ворота поместья на закате. Старые слуги, помнившие ещё отца Ли Хунчжана, вышли встречать. Где-то в глубине дома горел свет, и А-Шу знал: там его ждут дядя и брат.

Он вышел из повозки и вдохнул вечерний воздух. Пахло сырой землёй, дождём и чем-то сладким — кажется, цветущим османтусом. Совсем не так, как в Пекине.

— А-Шу!

Из дома выбежал Цзинфан. Он был выше, чем помнил А-Шу — вытянулся за эти полгода, — и одет по-домашнему, без чиновничьей строгости. Лицо его сияло.

— Ты приехал! — он схватил А-Шу за плечи, вглядываясь в лицо. — Я уж думал, не дождусь.

— Я же обещал, — ответил А-Шу, улыбаясь.

Следом вышел Ли Чжаоцин. Он был спокоен, как всегда, но в глазах его мелькнуло облегчение. Он коротко кивнул и сказал:

— Идём в дом. Расскажешь всё, что случилось.

Они прошли в главный зал, где уже накрыли ужин. А-Шу сел за стол вместе с братом и дядей, и впервые за долгое время почувствовал себя дома.

Разговор затянулся до полуночи. А-Шу рассказывал всё: как жил при дворе, как подружился с императором, как отравили его, как нашли мёртвого евнуха, как императрица устроила чистку. Цзинфан слушал, сжимая кулаки. Ли Чжаоцин молча кивал, изредка задавая короткие вопросы.

— Кто за этим стоял? — спросил он наконец.

— Отец не знает. Императрица тоже. Исполнителей убрали, но заказчик остался в тени.

— Значит, тебе нельзя возвращаться в Пекин, пока мы не узнаем, кто это, — сказал Ли Чжаоцин. — Будешь жить здесь. Учиться. Тренироваться. Ждать.

— Я знаю, — ответил А-Шу.

Цзинфан посмотрел на него и вдруг улыбнулся — невесело, но тепло.

— Ну что ж, брат, — сказал он. — Добро пожаловать домой.

* * *

Первая неделя прошла в тишине.

А-Шу отсыпался, отъедался, гулял по поместью. Лекарь, которого прислал отец, осматривал его каждые три дня, щупал пульс, заставлял показывать язык и качал головой. Следы яда ещё оставались в теле — слабость накатывала к вечеру, иногда кружилась голова. Но с каждым днём А-Шу чувствовал себя лучше.

Поместье было старым, построенным ещё при деде. Оно не походило ни на нанкинскую резиденцию с её чиновничьей строгостью, ни на Запретный город с его холодным величием. Здесь всё было проще. Деревянные балки потемнели от времени, в саду росли не подстриженные кусты, а старые сосны и абрикосовые деревья. Во дворе пахло сырой землёй и дымом из кухни.

Слуги здесь были не такими, как в Пекине или Нанкине. Они не кланялись в пол, не отводили глаз. Они улыбались, глядя на А-Шу, и называли его «молодым господином» — без страха, без подобострастия. Старая кухарка, госпожа Линь, в первый же день сунула ему в руки горячую паровую булочку и сказала: «Худой ты. Надо кормить».

А-Шу не привык к такому. Он не знал, как на это отвечать, и просто брал булочку, кланялся и шёл дальше. Но внутри него что-то оттаивало. Про этом никто никогда не поднимал вопроса о том, чей он сын. А-Шу так и не понял, знают ли слуги, что он сын Ли Хунчжана, или полагают, что он бастарда одного из его братьев? Во всяком случае, в этом поместье он получал непривычные любовь и уважения, заставлявшие его порой забывать о том, что он, официально, лишь слуга-ученик, взятый в услужение.

Цзинфан почти не отходил от него. В первый же вечер он притащил в комнату А-Шу кипу книг и тетрадей — тех самых, по которым учился сам.

— Отец сказал, что ты должен продолжать учёбу, — заявил он, сваливая всё на стол. — Я тебе помогу. Тут всё, что нужно: математика, география, «Четверокнижие», история династии Хань, английский — это я уже выучил, могу объяснить… — он говорил, а А-Шу смотрел на гору книг и, в конце-концов, усмехнулся.

— Ты хочешь, чтобы я умер от учёбы?

— После яда тебя ничем не убьёшь, — отмахнулся Цзинфан. — Садись. Начнём с математики. Я тут задачу не мог решить третий день, может, ты справишься.

И они сидели до полуночи, склонившись над тетрадями. Цзинфан объяснял, А-Шу слушал, иногда перебивая — не потому, что не понимал, а потому, что понимал быстрее и хотел идти дальше. Брат качал головой, но не обижался.

— Ты всё такой же, — сказал он в конце, закрывая последнюю тетрадь.

— Какой?

— Слишком умный, чтобы быть нормальным.

— Я не виноват, что ты медленный, — ответил А-Шу и тут же получил подушкой по голове.

Они рассмеялись. Впервые за много месяцев — искренне, по-мальчишески.

* * *

Ли Чжаоцин занимал в доме особое положение. Он не был главой семьи, не был хозяином поместья — но он был тем, кто держал всё в порядке. Слуги уважали его, соседи-помещики считались с его мнением, а местные чиновники знали: если приехал брат наместника Чжили, лучше лишнего не спрашивать.

С А-Шу он держался ровно — без сентиментов, без нежностей, но с постоянным, спокойным вниманием. На третий день после приезда он отвёл А-Шу в дальний конец сада, где между старыми соснами была расчищена тренировочная площадка.

— Твой отец сказал, что ты должен продолжать тренировки, — сказал он, снимая верхний халат. — Я буду заниматься с тобой.

А-Шу кивнул. Он помнил старого мастера в Нанкине, помнил первые тренировки, когда падал через каждые пять шагов. Теперь он был сильнее, но после отравления тело стало слабее. Мышцы, натренированные годами, теперь отзывались болью после первых же упражнений.

Ли Чжаоцин это видел. Он не торопил.

— Ты многое потерял из-за яда, — сказал он, когда А-Шу, задыхаясь, опустился на траву после первой тренировки. — Но это поправимо. Ты молодой. Тело восстановится.

— Я знаю, — ответил А-Шу, вытирая пот.

— Тогда вставай. Сделаем ещё один подход.

А-Шу встал. И сделал. С тех пор они тренировались каждый день. Ли Чжаоцин гонял его до седьмого пота, но никогда не требовал больше, чем А-Шу мог выдержать. Он учил его не просто драться — он учил его чувствовать противника, понимать, когда бить, а когда отступать. Он показывал приёмы, которых А-Шу никогда не видел — старые, из тех, что передавались в семье Ли из поколения в поколение.

— Твой дед учил меня этому, — сказал он однажды. — А теперь я учу тебя.

— Вы учили Цзинфана?

— Нет. Он не воин. Он — чиновник.

— А я?

Ли Чжаоцин посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты — и то и другое, — сказал он. — Поэтому тебе труднее всех.

Дядя не только тренировал его. Он рассказывал о семье — о том, чего А-Шу никогда не знал и не мог узнать от отца. Иногда за ужином, иногда после тренировки, сидя на скамье под старыми соснами, Ли Чжаоцин вспоминал прошлое.

— Твой дед, Ли Вэнань, был первым, кто поднял наш род из безвестности, — говорил он. — Он сдал экзамены, стал цзиньши, вошёл в чиновничью элиту. До него мы были просто помещиками — не бедными, но и не знатными. Он дал нам имя.

— Отец редко говорит о нём, — заметил А-Шу.

— Отец говорит о нём мало, потому что он на него похож. А о себе он говорить не любит.

А-Шу задумался. Он вспомнил, как приёмный отец в горах говорил ему: «Настоящую силу клан Ли обрёл всего два поколения назад. Не древность делает род сильным, а люди». Теперь эти слова обретали плоть.

— А что было до деда? — спросил он.

— До деда… — Ли Чжаоцин усмехнулся. — Ты знаешь, что наш род изначально носил фамилию Сюй?

А-Шу замер.

— Нет. Я не знал.

— Да. В начале династии Цин наш предок был усыновлён семьёй Ли и сменил фамилию. Поэтому в нашем роду есть правило: Ли и Сюй не вступают в брак. Мы помним, откуда пришли. — Он помолчал, глядя на старые сосны. — Это важно, А-Шу. Знать, откуда ты пришёл. Даже если ты не можешь носить своё настоящее имя при всех.

А-Шу кивнул. Он чувствовал, что дядя говорит не только о роде. Он говорит и о нём самом.

— Поэтому твой отец так ценит тебя, — добавил Ли Чжаоцин. — Ты — продолжение всего, что строили твой дед и он сам. Ты — то, ради чего они работали.

А-Шу смотрел на свои руки. Руки, которые держали меч, кисть, поднос. Руки, которые ещё недавно дрожали от яда, а теперь снова становились сильными.

— Я оправдаю, — сказал он, а Ли Чжаоцин кивнул и поднялся.

— Завтра продолжим. А сейчас иди — тебя ждёт Цзинфан с очередной горой книг.

А-Шу встал и пошёл к дому. Солнце клонилось к закату, и небо над поместьем было розовым, как персиковый цвет. Где-то далеко, на севере, в золотой клетке сидел его друг и, может быть, прямо сейчас читал его письмо.

Он ускорил шаг. Ему нужно было написать ответ.

Поздней ночью, когда дом затих, А-Шу сидел в отведённой ему комнате и смотрел в окно. Звёзды здесь были ярче, чем в Пекине. Воздух был чище. Тишина не давила, а обнимала.

Он думал о том, что оставил позади. О Цзайтяне, который теперь, наверное, смотрит на стеклянный шарик и ждёт письма. Об отце, который остался в Тяньцзине, среди бумаг и интриг. О враге без лица, который где-то там, в тени, ждёт своего часа.

Первое письмо он отправил ещё с дороги, с попутным гонцом. Теперь нужно было писать второе — уже из дома. Он достал бумагу, обмакнул кисть в тушь и задумался.

О чём рассказать? О том, как пахнет османтус в старом саду? О том, как Цзинфан швырнул в него подушкой? О том, как дядя гоняет его до седьмого пота, но после тренировки сидит рядом и рассказывает о деде?

Он улыбнулся и начал писать. Письмо получилось длинным — длиннее первого. Он писал обо всём понемногу, не заботясь о стиле, не подбирая слов. Так, как пишут другу.

Закончив, он запечатал конверт и отложил в сторону. Завтра гонец отвезёт его на север. А через неделю или две придёт ответ. И так будет продолжаться — письмо за письмом, — пока однажды он не вернётся.

Он закрыл глаза и уснул. Впервые за долгое время — спокойно.

* * *

Май 1871 года наступил внезапно.

Полгода пролетели так быстро, что А-Шу сам не заметил, как перестал считать дни. Учёба, тренировки, письма императору, редкие весточки от отца — всё это сплелось в ровный, спокойный ритм, которого у него не было никогда в жизни. Он окреп, вытянулся ещё на вершок, раздался в плечах. Яд давно вышел из тела, и лекарь, осмотрев его в последний раз, сказал: «Ты здоров, как молодой бык». Дядя только хмыкнул и на следующей тренировке погнал его вдвое сильнее.

Цзинфан готовился к экзаменам. Он просиживал над книгами до рассвета, и А-Шу часто находил его спящим прямо за столом, с кистью в руке и кляксой на щеке. Он не будил его — просто накрывал одеялом и задувал лампу.

В тот день, когда всё случилось, ничего не предвещало перемен. А-Шу сидел в саду под старой сосной и переписывал начисто задание по географии, когда услышал шум. Голоса, шаги, скрип повозки. Он поднял голову и увидел, как в ворота поместья въезжает небольшой обоз — проще, чем тот, что привёз его самого, но явно не крестьянский.

Из повозки вышли двое — высокий, сухопарый мужчина лет сорока в строгом чиновничьем халате и женщина с усталым, но приятным лицом. Следом за ними, не дожидаясь помощи, сама выпрыгнула девчушка.

Она была мелкая. Лет восьми, не больше. Две жидкие косички, перевязанные красными ленточками, платье в мелкий цветочек, сбившиеся набок туфельки. Она тут же принялась вертеть головой, разглядывая всё вокруг с таким жадным любопытством, что А-Шу невольно улыбнулся.

— Чэнь Юэ, стой спокойно! — шикнула на неё женщина, но девчушка уже заметила А-Шу и уставилась на него с откровенным, ничем не прикрытым интересом.

— Ты кто? — спросила она, подходя ближе, прежде чем взрослые успели её остановить. А-Шу отложил кисть и встал. Он не знал, кто эти люди, но догадывался: соседи-помещики или дальние родственники.

— Я — ученик господина Ли, — сказал он, поклонившись, как положено. — Меня зовут А-Шу.

— А-Шу? — она наморщила нос. — Странное имя.

— Чэнь Юэ! — женщина схватила её за руку и отдёрнула. — Простите её, молодой человек. Она у нас слишком любопытная.

— Ничего страшного, — ответил А-Шу.

Девчушка, которую оттащили, продолжала коситься на него через плечо. В её глазах горел тот самый огонёк, который А-Шу видел у себя в детстве, когда он впервые увидел заезжих беженцев в горах. «Хочу всё знать!», — говорил этот взгляд.

Из дома вышел Ли Чжаоцин. Он приветствовал гостей сдержанно, но тепло. Мужчину в чиновничьем халате он назвал господином Чэнем — судя по разговору, это был местный помещик, с которым у клана Ли были давние дела.

А-Шу собрал свои тетради и уже собирался уйти в дом, чтобы не мешать, когда почувствовал, как кто-то дёрнул его за рукав.

Он обернулся. Девчушка стояла рядом, задрав голову, и смотрела на него снизу вверх.

— А ты что пишешь? — спросила она, кивая на тетрадь.

— Географию.

— А что такое география?

— Это наука о том, где какие страны и где какие горы.

— А горы — это те, что далеко? Я видела горы, когда мы ехали. Они большие. Ты видел горы?

— Видел. Я жил в горах.

— Врёшь! — она прищурилась. — Ты же говоришь, как городской.

— Я жил в горах до семи лет. Потом переехал в Нанкин.

— А потом?

— А потом в Пекин. — А-Шу отвечал, стараясь абстрагироваться от чувства дискомфорта.

— Пекин? — её глаза расширились. — Ты был в Пекине? В Запретном городе?

— Был.

— Врёшь! Никто не бывает в Запретном городе, кроме императора. Император — это тот, кто правит. Мне папа рассказывал.

А-Шу не знал, смеяться ему или оправдываться.

— Я был там, — сказал он. — Я служил при дворе.

— Служил? — она наморщила лоб. — А почему ты тогда здесь?

— Потому что… — он замялся. — Потому что так нужно. — выдал он универсальную отмазку, а Чэнь Юэ замолчала, переваривая услышанное. Потом вдруг спросила:

— А император какой? Он страшный? — Вопрос прозвучал так неожиданно и так по-детски, что А-Шу невольно улыбнулся.

— Нет, — ответил он. — Он не страшный. Он просто мальчик.

— Мальчик?

— Да. Примерно как я. Только у него драконы на халате. — сказал он с улыбкой, а девчушка захихикала, прикрывая рот ладошкой.

— Драконы на халате! Как смешно. А у тебя были драконы?

— У меня не было. Я был слугой.

— Жалко, — сказала она с искренним сочувствием. — Ты бы тоже смотрелся красиво.

Из дома донёсся голос госпожи Чэнь:

— Юэ! Иди сюда! Не приставай к молодому человеку!

Девчушка вздохнула, подобрала подол платья и побежала к матери. Но на полпути обернулась и крикнула:

— А-Шу! Я ещё приду! Расскажешь мне про императора! — И исчезла в дверях.

А-Шу остался стоять под сосной, глядя ей вслед. Он не знал, почему эта встреча показалась ему необычной. Он видел десятки детей — в деревне, в Нанкине, при дворе. Но эта мелкая девчушка с косичками и неугомонным любопытством чем-то отличалась от всех. Может быть, тем, что она не боялась задавать вопросы. Может быть, тем, что смотрела на него без страха и без подобострастия — просто как на человека, которого хочется разговорить.

Он покачал головой и собрал тетради. Вечером Цзинфан спросил его:

— Ты чего такой задумчивый?

— Ничего, — ответил А-Шу. — Просто день странный.

Цзинфан пожал плечами и вернулся к своим книгам. А А-Шу ещё долго сидел у окна и смотрел на звёзды, вспоминая две косички с красными ленточками и вопрос: «А император какой? Он страшный?».

Он не стал писать об этом Цзайтяню. Почему-то ему казалось, что эту встречу нужно сохранить только для себя.

* * *

С тех пор он часто видел эту мелкую приставучую обезьянку, которой явно было нечем заняться.

Семья Чэней жила в соседнем поместье, всего в часе езды, и наведывалась к Ли Чжаоцину регулярно — то по делам, то с визитом вежливости. Но если взрослые говорили о ценах на рис и налогах, Чэнь Юэ неизменно находила способ улизнуть. И неизменно находила А-Шу.

Она появлялась внезапно. То выскакивала из-за угла, когда он шёл с тренировки. То забиралась на скамью рядом с ним, когда он пытался читать в саду. То просто стояла и смотрела, как он переписывает иероглифы, склонив голову набок, как воробей.

— Ты опять тут? — спрашивал А-Шу, не поднимая глаз.

— А где мне ещё быть? — отвечала она, и в голосе её звучала такая искренность, что возразить было нечего.

Взрослые не вмешивались. Госпожа Чэнь, кажется, была рада, что дочь не путается под ногами. Ли Чжаоцин, заметив однажды, как девчушка сидит рядом с А-Шу и что-то рисует на обрывке бумаги, только хмыкнул и ничего не сказал. Цзинфан же откровенно посмеивался.

— Ты гляди, — говорил он, — у тебя теперь тень есть. Маленькая и в косичках.

— Она не тень. Она стихийное бедствие.

— Ну, бедствие так бедствие. Зато не скучно.

Скучно и правда не было. Чэнь Юэ задавала вопросы — много, жадно, без остановки. Почему небо синее? Почему листья падают? Почему ты всё время пишешь? Что ты пишешь? А можно я посмотрю? А почему у тебя почерк кривой? А можно я попробую? Однажды она уселась рядом с ним на скамью и потребовала:

— Расскажи мне про Запретный город.

— Я уже рассказывал.

— Не всё. Ты говорил про воротах и про сад. А про кухню не рассказывал.

А-Шу вздохнул и отложил кисть. Он не знал, зачем ей это, но она смотрела на него с таким ожиданием, что отказать было невозможно. И он рассказывал. Про кухню, про евнухов, про Ли Ляньина, который до сих пор, наверное, вздрагивает, проходя мимо того шкафа. Про пирожные, которые они воровали вместе с императором. Про маму императора, которая застала их и чуть не превратила обоих в ледяные статуи одним взглядом. Чэнь Юэ слушала, открыв рот. Когда он закончил, она выдохнула:

— Вот бы мне туда…

— Не советую, — сказал А-Шу. — Там слишком много правил.

— Я не боюсь правил! — гордо заявила главная нарушительница спокойствия собственного дома.

— Правила — не самое страшное. Самое страшное — это когда тебя травят.

Она замолчала, пристально вглядываясь в лицо парнишки, стараясь понять, как вести себя в такой ситуации. Отравили его или нет, она не знала — он никогда не рассказывал ей об этом. Но по его тону она, кажется, что-то поняла. Потому что следующие несколько минут сидела тихо, не задавая вопросов, — что было для неё совершенно несвойственно. Впрочем, тишины хватило ненадолго.

— А научи меня писать, как ты! — заявила она.

— Ты и так умеешь.

— Не так. Ты пишешь красиво. Я тоже хочу писать красиво! — заявила малышка, но что А-Шу усмехнулся и подвинул ей лист бумаги.

— Садись. Только не мешай.

И она села. Так и повелось. Чэнь Юэ брала кисть, макала в тушь, старательно выводила иероглифы, высунув кончик языка от усердия. Получалось и правда как курица лапой, но она не сдавалась. Цзинфан, однажды проходя мимо, заметил:

— Ты ей ещё задач по математике назадавай. Глядишь, через год в академию поступит.

— Не смешно, — буркнул А-Шу, но сам улыбнулся.

Она и правда была смешная, эта мелкая. И он ловил себя на мысли, что ждёт её приездов. Не то чтобы скучал — просто привык. Привык к тому, что кто-то сидит рядом, болтает без умолку, задаёт глупые вопросы и не боится смотреть ему в глаза.

Однажды она сказала:

— Ты странный, А-Шу.

— Почему? — индифферентно спросил он, просматривая очередную книгу. На етот раз «Речные заводи».

— Ты говоришь как взрослый, а смотришь как мальчишка. И когда рассказываешь про императора, у тебя глаза грустные. Ты по нему скучаешь?

А-Шу не сразу нашёлся с ответом. Он смотрел на эту маленькую девчонку, которая каким-то образом видела больше, чем взрослые, и думал: «Откуда ты такая взялась?»

— Скучаю, — сказал он наконец. — Он мой друг.

— Тогда напиши ему.

— Я пишу. Каждую неделю.

— Тогда почему ты грустишь?

— Потому что письма — это не то же самое, что сидеть рядом и говорить. Вот как с тобой сейчас, — А-Шу вернулся к книге, а она задумалась, наморщив лоб. Потом вдруг сказала:

— Я тоже хочу быть твоим другом. Тогда, когда ты уедешь обратно в Пекин, я буду тебе писать. И ты будешь знать, что я жду тебя. Как император.

А-Шу посмотрел на неё. На её перепачканные тушью пальцы. На сбившиеся косички. На серьёзное, совсем не детское выражение лица.

— Хорошо, — сказал он. — Будешь писать.

— Честно?

— Честно.

Она просияла и снова схватилась за кисть. А-Шу сидел рядом и думал о том, что странная это штука — привычка. Ты живёшь один, а потом появляется кто-то мелкий, надоедливый и любопытный, и ты уже не можешь представить, как обходился без него.

Сноски

¹ Хэфэй (合肥) — столица провинции Аньхой, родовой город клана Ли. К середине XIX века сильно пострадал от тайпинского восстания, но оставался ключевым пунктом на пути к родовым землям Ли. Для А-Шу это место, где «начиналась земля его предков».

² Родовое поместье Ли — расположено в сельской местности к югу от Хэфэя, в нескольких днях пути. Построено ещё при Ли Вэньане, отце Ли Хунчжана. В отличие от нанкинской резиденции с её чиновничьей строгостью, здесь сохранялся патриархальный уклад аньхойской деревни.

³ Османтус (桂花) — вечнозелёный кустарник с мелкими душистыми цветками, широко распространённый в садах центрального и южного Китая. Цветёт осенью, но запах может сохраняться в воздухе и весной. Упоминание османтуса задаёт атмосферу места — тихую, уютную, не похожую на столичную.

⁴ Госпожа Линь — старая кухарка в поместье Ли. Её обращение к А-Шу «молодой господин» (少爷) и отсутствие страха перед ним контрастируют с тем, как к нему относились в Нанкине и Пекине. В этом поместье его воспринимают не как слугу-ученика, а как одного из членов семьи, хотя никто не говорит об этом вслух.

⁵ «Четверокнижие» (四书) — четыре классических конфуцианских текста: «Луньюй», «Мэн-цзы», «Да сюэ» и «Чжун юн». Изучались всеми, кто готовился к государственным экзаменам. Цзинфан, как прилежный ученик, включает их в обязательную программу для брата.

⁶ История династии Хань (漢書, «Хань шу») — одна из классических династийных историй, охватывающая период Ранней Хань. В традиционном китайском образовании входила в число текстов, обязательных для изучения образованным человеком.

⁷ Ли Вэньань (李文安, 1801–1855) — отец Ли Хунчжана и Ли Чжаоцина. В 1838 году сдал столичный экзамен и получил степень цзиньши, чем открыл дорогу к чиновничьей карьере для своих сыновей. До него клан Ли был малоизвестным помещичьим родом. Ли Чжаоцин рассказывает о нём А-Шу, чтобы подчеркнуть: величие клана — не древнее наследие, а результат труда двух поколений.

⁸ Сюй (许) — изначальная фамилия клана Ли. В начале династии Цин предок Ли был усыновлён семьёй Ли и сменил фамилию. В роду до сих пор соблюдается правило: «Ли и Сюй не вступают в брак» — как напоминание о происхождении. Для А-Шу, который сам носит чужое имя, эта история звучит особенно близко.

⁹ «Речные заводи» (水浒传, «Шуйху чжуань») — один из четырёх классических китайских романов, повествующий о приключениях ста восьми повстанцев. А-Шу читает его в минуты отдыха. В отличие от конфуцианского канона, этот роман не требовался для экзаменов, но был широко популярен.

¹⁰ Почтовые станции (驛站, ичжань) — государственная система передачи корреспонденции в империи Цин. Гонцы меняли лошадей на станциях, что позволяло доставлять письма через всю страну за считанные недели. Именно так А-Шу поддерживает переписку с Цзайтянем.