Он не понял сразу.

А-Шу сидел в своей комнате, перебирая книги, когда почувствовал странную тяжесть в груди. Сначала он подумал, что просто устал — последние дни они с императором не спали до полуночи, разговаривая о звёздах, о том, что там, за стенами Запретного города. Но потом в горле появился металлический привкус, а в животе — резкая, рвущая боль.

Он хотел встать, чтобы дойти до окна, но ноги подкосились. Он упал на колени, чувствуя, как пол уходит из-под него. В ушах зашумело, и он услышал собственное дыхание — хриплое, прерывистое.

«Что-то не так», — подумал он. И в следующий миг его вырвало.

Он лежал на полу, глядя в потолок, и не мог пошевелиться. Голова кружилась, сердце билось где-то в горле. Он не знал, сколько времени прошло — секунды, минуты, час. В дверь постучали, и он не смог ответить. Дверь открылась, и он увидел испуганное лицо молодого евнуха, который приносил ему еду.

— Господин А-Шу?!

А-Шу хотел ответить, но не смог. Только сжал пальцами край циновки и потерял сознание.

Он очнулся в темноте. Рядом кто-то сидел, и он чувствовал знакомый запах — смесь сандала и чернил. Император. Он был здесь. Он держал его за руку.

— А-Шу, — услышал он голос Цзайтяня. — Ты слышишь меня? — А-Шу попытался открыть глаза. Свет лампы был слишком ярким, и он зажмурился.

— Слышу, — прошептал он.

— Ты не умер, — сказал император, и в голосе его слышалось облегчение. — Я не дал тебе умереть.

А-Шу снова потерял сознание. Он пришёл в себя только на следующее утро. Его комната была залита светом, и он чувствовал, что кто-то сидит рядом. Он повернул голову и увидел Цзайтяня — тот сидел на корточках, глядя на него с тревогой. Глаза его были красными, как будто он не спал всю ночь.

— Ты, — выдохнул он, увидев, что А-Шу открыл глаза. — Ты очнулся.

— Я жив, — ответил А-Шу.

— Ты чуть не умер, — сказал император, и в голосе его слышался гнев, которого А-Шу никогда не слышал у него раньше. — Тебя отравили. Кто-то подсыпал яд в твою еду.

А-Шу смотрел на него, и в голове его крутились мысли. Он не знал, кто это мог быть. Но он знал, что в этом дворце у него есть враги.

— Кто? — спросил он.

— Я не знаю, — ответил император. — Но я найду его. — Он сжал кулаки. — Ты мой друг, А-Шу. Я не позволю никому причинять тебе вред.

А-Шу закрыл глаза. Он чувствовал слабость во всём теле, но внутри поднималось что-то тёплое. Он был жив. И у него был друг, который сидел рядом с ним и не дал ему умереть.

— Спасибо, — прошептал он. Цзайтянь не ответил. Он просто сжал его руку и сказал:

— Я никуда не уйду.

* * *

Цыси узнала об отравлении через час после того, как А-Шу потерял сознание. Ей доложили лично — старый евнух Вань, который следил за мальчиком по приказу Ли Хунчжана, прибежал в её покои, не дожидаясь приглашения.

— Ваше Величество, слуга А-Шу при смерти! Его отравили!

Цыси отложила чётки. Она не вздрогнула, не побледнела. Только её пальцы на мгновение замерли, а потом снова начали перебирать бусины — медленнее, чем обычно.

— Кто? — спросила она.

— Неизвестно, Ваше Величество. Яд был в еде. Он уже ослаб, но живой. Император не отходит от него.

Цыси кивнула. Она не стала задавать лишних вопросов. Она просто сказала:

— Узнай, кто готовил еду сегодня. Кто приносил. Кто мог что-то добавить. И не говори никому, что я спрашиваю.

Старый евнух поклонился и исчез. Цыси сидела в тишине. Она не показывала виду, но внутри неё закипала злость. Её сын только начал смеяться, только начал жить, и кто-то посмел отравить его друга. Кто-то посмел играть не по правилам. Она не знала, кто это был, но она знала одно: этот кто-то перешёл черту.

Когда ей доложили, что А-Шу пришёл в себя, она выдохнула. Не от облегчения — она не позволяла себе таких слабостей. Она просто отметила, что мальчик жив. И что теперь она может действовать.

Позже она позвала Ли Ляньина. Он пришёл сразу, как всегда — почтительный, услужливый. Он уже знал об отравлении и, наверное, догадывался, что императрица подумает на него. Но он держался спокойно.

— Ваше Величество, я слышал о случившемся. Это ужасно.

Цыси смотрела на него долгим взглядом. Она не верила ему. И не верила в его невиновность. Но она знала, что он — не дурак.

— Ли Ляньин, — сказала она, — если ты приложил к этому руку, я убью тебя. Медленно. Я не буду спрашивать, кто приказал, я не буду слушать оправдания. Я просто убью тебя. Ты это понимаешь?

Ли Ляньин опустился на колени.

— Ваше Величество, я не настолько глуп, чтобы травить слугу. Если бы я хотел избавиться от него, я бы сделал это по-другому. И я бы не стал делать это, пока он рядом с императором. Вы знаете это.

Цыси знала. Ли Ляньин был умён. Он был мелочным, злобным, мстительным, но он был слишком умён для такой глупости. Он знал, что если А-Шу умрёт, подозрение падёт на него. Он бы не стал рисковать.

— Тогда кто? — спросила она.

— Я не знаю, — ответил Ли Ляньин. — Но я могу узнать.

Цыси смотрела на него. Потом медленно кивнула.

— Узнай, — сказала она. — И если ты найдёшь виновного, ты скажешь мне. Ты сам. Никто другой.

— Слушаюсь, Ваше Величество. — Он поклонился и вышел.

Цыси осталась одна. Она смотрела на дверь, за которой скрылся Ли Ляньин, и думала о том, что в её дворце завелась крыса, которая решила играть по-крупному. Она не знала, кто это. Но она знала, что должна найти её, прежде чем та укусит снова.

«Кто-то решил, что может влиять на мои дела, — думала она. — Кто-то решил, что он сильнее меня».

Она усмехнулась — холодно, беззлобно.

— Ошибаешься.

* * *

Весть пришла не от слуг — от старого евнуха Ваня, который служил ещё при прежнем императоре и знал Ли Хунчжана много лет. Он не послал гонца, не передал записку. Он пришёл сам — пешком, через половину Запретного города, и лицо его было серым, как пепел.

Ли Хунчжан в этот час сидел в кабинете, разбирая бумаги по тяньцзиньским заводам. Он только что вернулся от принца Гуна и был в том приподнятом, сосредоточенном настроении, какое бывает после удачных переговоров. Увидев лицо старого евнуха, он отложил кисть.

— Говори.

— Ваш слуга, — сказал Вань, и голос его дрогнул. — Мальчик. Его отравили.

Ли Хунчжан не помнил, как встал. Он не помнил, как пересёк комнату и оказался лицом к лицу со старым евнухом. Он не помнил, что сказал — что-то резкое, отрывистое, не предназначенное для чужих ушей. Он помнил только, как кровь застучала в висках, быстро и гулко, словно молот по наковальне.

— Жив? — это слово вырвалось само собой, без обёртки, без чиновничьей вежливости.

— Жив. Лекарь говорит — выживет. Но было плохо. Очень плохо.

Ли Хунчжан выдохнул. Только сейчас он заметил, что не дышал. Он повернулся к столу, опёрся руками о край. Пальцы дрожали. Он смотрел на бумаги, которые только что читал, и не видел ни одного иероглифа. В голове была только одна мысль, гулкая, как набат: «Он мог умереть. Пока я сидел тут и разбирал бумаги, он мог умереть».

Он закрыл глаза. Ему вспомнился тот день, когда он впервые увидел А-Шу в своей резиденции в Нанкине. Мальчик стоял у двери, сжимая кулаки, и смотрел на него прямо, не опуская глаз. Ли Хунчжан тогда подумал: «Он сильный. Он справится». И он справлялся. Он выжил в горах, выжил в доме госпожи Чжао, выжил при дворе. Он всегда справлялся. И сейчас он тоже выжил.

Но Ли Хунчжан вдруг понял — с холодной, отрезвляющей ясностью, — что всё это время он обманывал себя. Он говорил себе, что прячет сына от врагов. Что держит его на расстоянии, чтобы защитить. Что делает из него воина, стратега, наследника — но не позволяет себе любить его открыто.

Ложь! Всё это была ложь!

Он любил этого мальчика. Любил с той минуты, когда увидел его в люльке и встретился с ним глазами — чёрными, огромными, смотревшими сквозь него куда-то в будущее. Любил, когда читал письма из деревни. Любил, когда тот стоял у стены с подносом и запоминал лица чиновников. Любил, когда тот падал на тренировках и вставал, не жалуясь. Любил так, как не позволял себе любить никого со смерти Чжоу. И теперь кто-то ударил по этой любви. Прицельно. Точно.

Он открыл глаза и медленно выпрямился. Евнух Вань всё ещё стоял у двери, ожидая приказа. Ли Хунчжан повернулся к нему, и лицо его снова стало спокойным — каменным, как у всех, кто привык прятать чувства.

— Как это случилось?

Вань доложил коротко: яд был в еде. Кто-то подсыпал. Мальчик потерял сознание, его рвало. Император сидел с ним всю ночь. Императрица приказала молчать.

— Императрица знает? — спросил Ли Хунчжан.

— Знает. Она вызвала Ли Ляньина и говорила с ним.

Ли Хунчжан нахмурился. Цыси не стала бы действовать открыто, но она уже начала расследование. Это было хорошо — у неё больше власти во дворце, чем у него. Но это было и тревожно: если она найдёт виновного раньше него, он окажется в долгу. А долг перед Цыси — это опасная вещь.

— Я хочу видеть его, — сказал он.

— Сейчас нельзя, господин. Там император.

— Тогда когда можно.

— К вечеру. Если мальчику станет лучше, я проведу вас.

Ли Хунчжан кивнул. Вань поклонился и исчез за дверью. Он остался один. Он снова сел за стол, но бумаги больше не имели значения. Он смотрел в стену и думал. Кто? Кто мог это сделать?

Первая мысль — Ли Ляньин. Злобный, мстительный евнух, которого они с императором сделали посмешищем. У него был мотив. Но он не был глупцом. Травить мальчика так грубо, так заметно — это самоубийство. И он знал, что императрица не простит. Нет, если бы Ли Ляньин хотел убрать А-Шу, он сделал бы это тоньше.

Тогда кто? Враги. У Ли Хунчжана было много врагов. Его стремительный взлёт — от провинциального чиновника до наместника Чжили, фактически второго человека в империи, — вызывал зависть. Маньчжурские князья смотрели на него с подозрением: слишком быстро поднялся, слишком много власти, слишком много заводов, слишком много армии. Кто-то из них мог решить, что убрать мальчика — хороший способ ослабить его, показать, что он уязвим.

А может быть, кто-то догадался? Он вспомнил, как А-Шу стоял у стены в его кабинете. Как он смотрел на чиновников. Как он запоминал. Он всегда был слишком умён для слуги. И его особое отношение к мальчику — эти взгляды, эти короткие разговоры, эти ночные уроки, — можно было заметить. Слуги шепчутся. Чиновники наблюдают. Кто-то мог сложить два и два и понять, что этот «дальний родственник» значит для Ли Хунчжана больше, чем просто слуга.

«Я не смог скрыть, — подумал он с горечью. — Я думал, что я осторожен, а я просто обманывал себя».

Клан Ли поднялся слишком высоко. И его враги били не по нему — по тому, кого он любил. Он сжал кулаки и снова разжал. Теперь он знал одно: он должен быть ещё осторожнее. Он должен сделать так, чтобы никто не узнал правды. И он должен найти того, кто это сделал.

Вечером, когда стемнело и дворец затих, Ли Хунчжан прошёл через боковые коридоры к комнате А-Шу. Евнух Вань ждал его у двери.

— Император ушёл?

— Ушёл. Но он придёт снова. Он не спит.

Ли Хунчжан кивнул и вошёл. А-Шу лежал на циновке, укрытый тонким одеялом. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени. Но он дышал ровно, и глаза его были открыты.

— Господин, — прошептал он, увидев отца.

Ли Хунчжан опустился на колени рядом с циновкой. Он не обнял его — не мог себе позволить. Он просто положил руку ему на лоб, как делал когда-то, когда А-Шу был маленьким и болел в первую зиму в Нанкине.

— Ты жив, — сказал он.

— Жив, — ответил А-Шу, и губы его дрогнули в слабой улыбке. — Вы зря беспокоились.

— Я не беспокоился, — сказал Ли Хунчжан. — Я думал.

А-Шу тихо засмеялся, но смех перешёл в кашель.

— О чём?

— О том, что я дурак, — сказал Ли Хунчжан, и голос его дрогнул. — Я думал, что могу защитить тебя, пряча в тени. А я просто сделал тебя мишенью.

А-Шу смотрел на него, и в его глазах не было упрёка.

— Вы не могли иначе, — сказал он. — Вы сделали то, что должны были.

— Я должен был быть осторожнее. Я должен был… — Ли Хунчжан осёкся. Он не мог говорить. Он просто сидел и смотрел на сына, чувствуя, как внутри поднимается то, что он подавлял годами.

— Я жив, — сказал А-Шу. — Этого достаточно.

Ли Хунчжан кивнул. Он убрал руку и поднялся.

— Ты останешься здесь, — сказал он. — При дворе. Сейчас это самое безопасное место для тебя. Императрица будет защищать тебя — не ради меня, ради сына. Ты нужен императору. Это твоя лучшая защита.

— А вы?

— Я поеду в Тяньцзинь. Я должен закончить дела. — А-Шу хотел что-то сказать, но Ли Хунчжан перебил его. — Ты не будешь мстить, — сказал он твёрдо. — Ты не будешь искать виновных. Ты будешь лежать и выздоравливать. Это приказ.

— Я понял, господин, — прошептал А-Шу.

Ли Хунчжан повернулся и вышел. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. Он чувствовал, как сердце бьётся в груди — сильно, но ровно. Он больше не паниковал. Страх ушёл, оставив после себя холодную, спокойную ярость.

«Я найду того, кто это сделал, — подумал он. — И когда найду — он пожалеет, что родился на свет».

* * *

На следующее утро один из младших евнухов, убиравших мусор у внешней стены нашёл тело. Он прибежал в казарму стражи, заикаясь и размахивая руками, и ещё полчаса не мог выговорить ни слова.

Тело лежало во рву, под стеной, в том месте, куда спускали помои с кухни. Грязная вода доходила до краёв, но убитого бросили не в воду — на сухой уступ, как будто специально положили, чтобы нашли быстрее. Он лежал лицом вверх, вывернув шею неестественно, по-птичьи. Его глаза были выколоты — не вырезаны, не выжжены, а именно выколоты чем-то тонким и острым, оставившим аккуратные тёмные провалы.

Следов борьбы не было. Руки чистые, одежда не порвана, только на шее — тонкая борозда от удавки. Его задушили быстро, со спины, не дав даже вскрикнуть. А потом уже выкололи глаза.

Стражники, прибывшие на место, переглядывались. Опытные, видавшие смерть, они не боялись трупов. Но здесь было что-то другое. Выколотые глаза — это не просто убийство. Это послание. «Ты ничего не видел. Ты ничего не скажешь. И те, кто будут искать, — тоже ничего не увидят».

Весть разлетелась по дворцу мгновенно. Евнухи шептались в коридорах, служанки бледнели и жались к стенам, стража удвоила посты. Но все понимали: поздно. Тот, кто это сделал, уже скрылся. Он знал дворец, знал, куда класть тело, знал, как исчезнуть.

Ли Хунчжан узнал об этом через час. Старый евнух Вань, принёсший весть, был бледен как полотно. Он говорил тихо, словно боялся, что их подслушивают.

— Мальчик, что подавал чай. Он ничего не знал, господин. Ему просто подложили яд, а потом убрали, чтобы молчал. А глаза… это нам. Чтобы мы прекратили.

Ли Хунчжан выслушал молча. Он стоял у окна, глядя на серое небо над крышами Запретного города, и в груди его медленно росло холодное, спокойное бешенство.

Выколотые глаза. Он знал этот почерк. Так делали в старых тайных обществах — тех, что убирали неугодных по заказу враждующих кланов. Профессионалы. Не просто убийцы — люди, которые знали, как замести следы. Кто-то нанял их. Или кто-то, кто сам был одним из них, решил вмешаться в игру.

Кто-то очень не хотел, чтобы расследование продолжалось. Кто-то, кто мог достать до слуги в Запретном городе так же легко, как до мальчишки в каморке. Кто-то, кто знал, что Ли Хунчжан не остановится, и посылал ему предупреждение: «Следующего ты найдёшь ближе. Гораздо ближе».

Он сжал кулаки. Пальцы побелели.

— Расследование нужно прекратить, — тихо сказал Вань. — Если мы продолжим, они убьют ещё кого-нибудь. А потом доберутся до мальчика.

Ли Хунчжан медленно повернулся. Его лицо было спокойным, как у статуи, но глаза горели.

— Я знаю, что они этого хотят, — сказал он. — Я знаю, что они ждут, что мы испугаемся и остановимся. — Он помолчал, глядя на старого евнуха. — Но я не прекращу. Просто теперь мы будем искать тише. Так тихо, что они не услышат.

Вань посмотрел на него долгим взглядом, потом медленно кивнул.

— Я понял, господин. — Он поклонился и вышел.

Ли Хунчжан остался один. Он стоял у окна и смотрел на стену, под которой нашли тело. Где-то там, за этой стеной, ходил человек, который отдал приказ. Или человек, который этот приказ исполнил. Или оба сразу.

«Ты думаешь, что напугал меня, — подумал Ли Хунчжан, обращаясь к тому, кто оставил труп во рву. — Но я видел столько смертей, что давно перестал их считать. Я боюсь только одного — потерять сына. И ты, кто бы ты ни был, только что показал мне, что он — твоя цель». — Он отвернулся от окна и сел за стол. — А значит, я найду тебя, — сказал он в пустоту. — И когда найду, ты пожалеешь, что не остановился.

* * *

Цыси вызвала Ли Хунчжана не через гонца — через Ли Ляньина, и это был знак. Она редко посылала его с поручениями к сановникам, предпочитая держать рядом с собой. Но сегодня она хотела, чтобы Ли Хунчжан видел: она не скрывает от своего любимца то, что будет сказано. Или, возможно, хотела, чтобы Ли Ляньин слышал.

Ли Хунчжан вошёл в малую гостиную и опустился на колени. Цыси сидела у окна, в том же тёмно-синем ханьфу, в котором принимала его в прошлый раз. Но выражение её лица было другим — не задумчивым, не ироничным. Жёстким.

— Встань, — сказала она.

Он поднялся. Она не предложила ему сесть.

— Ты слышал о мёртвом евнухе?

— Да, Ваше Величество.

— Его убрали, чтобы он молчал. А глаза выкололи, чтобы мы ослепли, — она говорила спокойно, но каждое слово падало как камень. — Я не люблю, когда в моём дворце убивают моих слуг. Я не люблю, когда мне угрожают. И я не люблю, когда меня держат за дуру. — Она поднялась и подошла к нему ближе. — Ты знаешь, кто это сделал?

— Нет, Ваше Величество. Пока нет.

— А я знаю, — сказала она, и Ли Хунчжан замер. — Вернее, я знаю, почему они это сделали. Они целились не в моего сына. И не в меня. — Она остановилась в двух шагах от него и посмотрела прямо в глаза. — Они целились в тебя, Ли Хунчжан. В твоего мальчика. Которого ты называешь слугой.

Тишина повисла в комнате. Ли Хунчжан не шелохнулся.

— Я не знаю, о ком вы говорите, Ваше Величество, — сказал он ровно.

— Ты знаешь, — перебила Цыси. — И я знаю. Я знала с первого дня, когда увидела его. Слишком похож. Слишком умён для слуги. Слишком дорог тебе, чтобы быть просто учеником. — Она сделала ещё шаг, и теперь он чувствовал запах её благовоний — сандал и что-то горькое. — Я не спрашивала тебя тогда, — сказала она. — Я не спрашивала, потому что мне было всё равно. Мой сын смеялся. Этого было достаточно. Но теперь моего сына чуть не лишили друга. И в моём дворце находят трупы с выколотыми глазами. Так что я спрашиваю сейчас. — Она подняла голову, и в её глазах не было ни тепла, ни угрозы — только холодная, безжалостная воля. — Это твой сын?

Ли Хунчжан молчал долго. Так долго, что могло показаться — он не ответит. Но он знал: она уже знает. И ложь сейчас была бы оскорблением.

— Да, — сказал он. — Он мой сын от первой жены, госпожи Чжоу. Его зовут Ли Жунцзы. Я прятал его семь лет в горах. Никто не знает, кроме моего брата и моего приёмного сына. Теперь — и вас.

Цыси медленно выдохнула. Она не улыбнулась, но напряжение в её плечах чуть спало.

— Хорошо, — сказала она. — Ты сказал правду. Это ценно. — Она вернулась к своему месту у окна и села. — Я понимаю, почему ты прятал его. Я понимаю, почему ты держал его как слугу. Но теперь это бессмысленно. Кто-то уже знает. И этот кто-то хочет использовать его против тебя.

— Я знаю, Ваше Величество.

— Что ты намерен делать?

Ли Хунчжан поднял голову.

— Я хочу отослать его из Пекина, — сказал он. — В Аньхой. Там сейчас находятся мой младший брат и мой приёмный сын. Там он будет в безопасности. Там его никто не найдёт.

Цыси задумалась. Она смотрела в окно, на крыши Запретного города, и молча перебирала чётки.

— Аньхой, — повторила она. — Далеко от столицы. Далеко от моего сына.

— Именно поэтому, Ваше Величество. Чем дальше он будет, тем меньше угрозы.

— Моему сыну это не понравится, — сказала она, и в голосе её мелькнуло что-то, похожее на материнскую тревогу. — Он привязался к твоему мальчику. Когда А-Шу болел, он сидел с ним всю ночь. Он не спал. Он плакал. Я не видела, чтобы мой сын плакал с тех пор, как он был младенцем.

Ли Хунчжан опустил глаза.

— Мне жаль, Ваше Величество. Но безопасность моего сына и вашего сына сейчас важнее их дружбы.

Цыси повернулась к нему и долго смотрела. Потом медленно кивнула.

— Ты прав, — сказала она. — Отправляй его. Я дам сопровождение. И я скажу сыну сама.

— Благодарю, Ваше Величество.

— Не благодари, — холодно ответила она. — Я делаю это не ради тебя. Я делаю это, потому что твой сын — единственный, кто заставил моего сына смеяться. И я хочу, чтобы однажды, когда всё утихнет, он вернулся. — Она поднялась. — Иди. Подготовь всё. Чем быстрее он уедет, тем лучше.

Ли Хунчжан поклонился и вышел. В коридоре он остановился и глубоко вздохнул. Сердце колотилось. Он только что признался императрице в том, что скрывал тринадцать лет, и остался жив. Более того — она согласилась помочь.

Он не знал, радоваться этому или бояться. Но он знал одно: А-Шу должен уехать. И как можно скорее.

* * *

А-Шу узнал о решении отца на следующее утро. Он уже мог сидеть, хотя голова ещё кружилась, и ноги были ватными. Евнух Вань принёс ему бульон и коротко передал слова Ли Хунчжана:

— Ты уезжаешь. В Аньхой. Через три дня.

А-Шу не стал спорить. Он знал, что если отец так решил, значит, так нужно. Он только спросил:

— Я смогу попрощаться с императором?

— Господин Ли сказал, что да. Но недолго.

Цзайтянь пришёл в тот же вечер. Он был бледен, и глаза его были красными — не от слёз, а от бессонницы. Он сел на край циновки и долго молчал, глядя в пол.

— Мама сказала мне, — наконец произнёс он. — Что ты должен уехать.

— Да, — ответил А-Шу. — Так нужно.

— Я знаю, — сказал император. — Она объяснила. Что тебя пытались убить. Что у твоего отца есть враги. Что если ты останешься, они попробуют снова. Я всё понимаю.

Он поднял глаза, и в них была та самая тоска, которую А-Шу видел у него в первую встречу.

— Но я не хочу, чтобы ты уезжал.

А-Шу смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Он тоже не хотел уезжать. Но он знал, что так надо.

— Я вернусь, — сказал он. — Когда всё утихнет.

Цзайтянь усмехнулся — невесело, горько. Он хотел что-то ответить, но А-Шу опередил его. Он достал из-за пазухи стеклянный шарик — тот самый, гладкий, как капля воды, что показывал ему в их первую ночь. Шарик был тёплым от тела — А-Шу носил его с собой все эти дни.

— Вот, — сказал он, протягивая его императору. — Оставь себе. Когда захочешь посмотреть на меня, погляди сквозь него. Всё станет перевёрнутым и большим. И я стану большим и смешным. Как в тот раз.

Цзайтянь взял шарик. Он повертел его в пальцах, глядя, как свет лампы преломляется в стекле. Потом сжал в кулаке и поднял глаза на друга.

— Я буду смотреть, — сказал он тихо. — Каждый день. Пока ты не вернёшься.

Он протянул руку и сжал плечо А-Шу — так же, как тогда, на крыше Тайхэдяня.

— Ты мой единственный друг, А-Шу. Единственный, кто не боится меня и не врёт мне. Если ты не вернёшься, я останусь один.

— Я вернусь, — повторил А-Шу. — Обещаю.

Они сидели в тишине, и за окном сгущались сумерки. Запретный город затихал, погружаясь в ночь. Два мальчика, император и слуга, сидели рядом и молчали. Им было грустно. Но в кулаке императора лежал стеклянный шарик — тёплый, как живое сердце, бьющееся в такт обещанию.

* * *

Через три дня небольшой обоз покинул Запретный город.

А-Шу ехал в закрытой повозке, укутанный в тёплое одеяло — лекарь сказал, что ему нужно беречься от сквозняков. Рядом сидел Ли Хунчжан, провожавший его до городских ворот. Он не говорил — только смотрел в окно, и лицо его было каменным.

У ворот Чунвэньмэнь повозка остановилась. Ли Хунчжан вышел и протянул сыну небольшой свёрток.

— Здесь письма, — сказал он. — Одно для твоего брата Цзинфана. Одно для дяди. И деньги на дорогу.

— Спасибо, господин, — сказал А-Шу.

Ли Хунчжан помолчал, глядя на сына. Потом положил руку ему на голову — жест, который он позволял себе редко, очень редко.

— Ты справишься, — сказал он. — Ты всегда справлялся.

— Я знаю, — ответил А-Шу.

Ли Хунчжан убрал руку, повернулся и пошёл обратно к городу. Он не обернулся. Не потому, что не хотел — потому что боялся, что если обернётся, то не сможет уйти. Повозка тронулась. А-Шу смотрел в окно на удаляющиеся стены Пекина и думал о том, что он оставляет здесь друга, который ждёт его возвращения. И что он обязательно вернётся. Когда придёт время.

Провожая сына, Ли Хунчжан держал в уме содержание записки, что передал ему Ли Ляньин накануне. Записка была короткой, без подписи, но почерк он узнал — так писал только один человек в Запретном городе.

Несколько высокопоставленных евнухов, из тех, что принадлежали к знатным маньчжурским фамилиям и служили во дворце не по бедности, а по расчёту, — получили шёлковые шнурки. Им оказали честь: позволили уйти самим, не проливая крови. Других, рангом пониже, просто задушили во сне, заткнув рты подушками. Тихо. Без шума. Без прощаний.

Императрица устроила чистку. Она ничего не сказала Ли Хунчжану в лицо. Не назвала имён. Не объяснила, кого именно наказала и за что. Но записка говорила сама за себя. Цыси не просто защищала сына — она выжигала заразу в своём собственном доме, не дожидаясь, пока та расползётся дальше.

Ли Хунчжан сжёг записку над пламенем свечи и выбросил пепел в окно. Он не знал, все ли виновные наказаны. Не знал, добралась ли императрица до заказчика или только до исполнителей. Но одно он знал точно: после этой ночи его сыну в Пекине оставаться нельзя. Цыси вымела дворец, но тот, кто стоял за отравлением, мог быть вне её досягаемости. И он не остановится.

Где-то там, за стенами Запретного города, у Ли Хунчжана появился враг, лица которого он не знал, но удара которого едва не лишился самого дорогого.

Он запомнил это. И когда повозка с сыном скрылась за воротами Чунвэньмэнь, он мысленно повторил себе то, что уже говорил в пустом кабинете:

«Я найду тебя. И когда найду — ты пожалеешь, что не остановился»!

Сноски

¹ Шёлковый шнурок (赐死, сы-сы — «даровать смерть») — традиционная форма казни для высокопоставленных особ в империи Цин. Приговорённому доставляли шёлковый шнурок, что означало приказ покончить с собой через повешение или удушение. В отличие от публичной казни, такая смерть считалась «почётной» — она сохраняла лицо семьи и не выставляла позор на всеобщее обозрение. Цыси использует именно этот метод для евнухов из знатных маньчжурских фамилий, а для рядовых исполнителей — простое удушение подушкой во сне.

² Аньхой (安徽) — провинция на востоке Китая, откуда происходил клан Ли. Родина Ли Хунчжана, место, где он начал формировать Хуайскую армию. Отправка А-Шу в Аньхой — это не просто бегство от опасности, а возвращение к корням, в родовое гнездо, под защиту семьи. Там же находятся Ли Чжаоцин и Ли Цзинфан, которые примут мальчика.

³ Выколотые глаза — узнаваемый почерк старых тайных обществ (хуэйдан, 会党), действовавших в Китае XIX века. В ритуальных убийствах выкалывание глаз символизировало лишение жертвы возможности свидетельствовать против убийцы даже в загробном мире. Использование такого метода в Запретном городе — сигнал: исполнитель не просто наёмник, а человек, связанный с подпольными кругами и их кодексом.