Прошло два месяца с тех пор, как Ли Хунчжан впервые переступил порог Запретного города.

За это время он успел встретиться с принцем Гуном, обсудить планы по строительству заводов, заручиться поддержкой нескольких сановников. Он был занят делами, но каждую свободную минуту думал о сыне. О том, как тот живёт при дворе, как ладит с императором, не привлёк ли к себе лишнего внимания.

Судя по тому, что он слышал — А-Шу не просто прижился. Он стал тенью императора. Говорили, что мальчики неразлучны, что они вместе занимаются какими-то странными науками и что император, который прежде был тихим и замкнутым, теперь часто смеётся. Слухи доходили и до Ли Хунчжана через его людей. И он не знал, радоваться ему или тревожиться.

Он уже собирался уехать в Тяньцзинь — дела не ждали, — но в этот день к нему пришёл гонец от императрицы. Цыси приглашала его на чай. Ли Хунчжан не удивился. Он знал, что рано или поздно это случится. Цыси не могла не заметить, что мальчик, которого она оставила при дворе, оказался не просто слугой. И она хотела поговорить об этом.

Он вошёл в малую гостиную, где его уже ждала императрица. Цыси сидела за низким столиком, на котором стоял изящный фарфоровый чайник. Она была без своих обычных парадных одежд — в простом, но дорогом тёмно-синем ханьфу, волосы убраны в строгую причёску. Она выглядела уставшей, но глаза её были живыми, как всегда.

— Садись, господин Ли, — сказала она, указывая на подушку напротив. Он поклонился и сел. Цыси налила чай, пододвинула чашку к нему.

— Я слышала, ты собирался уехать в Тяньцзинь, — сказала она, начиная издалека.

— Да, Ваше Величество. Дела ждут.

— Дела подождут, — ответила она с лёгкой усмешкой. — Я хотела поговорить с тобой. О том мальчике, которого ты оставил при дворе. Ли Хунчжан напрягся, но не показал виду.

— О моём слуге, Ваше Величество?

— О твоём слуге, — повторила Цыси, и в голосе её послышалась едва заметная ирония. — Да, о нём. Ты хорошо воспитал его.

— Благодарю, Ваше Величество.

— Он умён. Смел. Не боится говорить правду, — продолжала она, разглядывая чайную чашку. — Это редкость. Особенно при дворе, где все либо лгут, либо молчат.

Ли Хунчжан молчал. Он ждал, когда она перейдёт к главному.

— Мой сын, — сказала она после паузы, — он изменился. Ты знаешь, каким он был раньше. Тихий. Замкнутый. Он никогда не смеялся. А теперь я слышу его смех из другого конца дворца. — сказав ето, она подняла глаза на Ли Хунчжана.

— Твой слуга сделал то, что не могли сделать все его наставники. Он подружился с ним. Он научил его смеяться.

— Я рад, что он пригодился, Ваше Величество.

— Он пригодился, — сказала она, ставя чашку на стол. — Ты знаешь, почему я оставила его при дворе?

— Я предполагаю, Ваше Величество.

— Потому что мой сын был одинок. И потому что я увидела в этом мальчике… что-то. Что-то, что я не могла объяснить. Он не похож на слугу. Ты это знаешь. Я это знаю. Мы оба это знаем.

Ли Хунчжан замер. Он чувствовал, что она стоит на грани, но не переступает её.

— Я не знаю, кто он, — сказала Цыси, и в голосе её послышалась странная, почти задумчивая нотка. — Я не знаю, откуда он взялся и кто его родители. Но я знаю одно: он — твой. И ты воспитал его так, что он стал настоящим человеком. — Она откинулась назад, глядя на него с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — Я не спрашиваю тебя о его происхождении, — сказала она. — Я не хочу знать. Я хочу, чтобы он оставался при дворе. Рядом с моим сыном. Он делает его счастливым. Этого достаточно.

Ли Хунчжан выдохнул. Он не понял, угроза это была или предложение. Но он понял одно: она знает. Она знает, но не говорит. Она не требует признания, не шантажирует, не угрожает. Она просто ставит его перед фактом.

— Я благодарен вам, Ваше Величество, — сказал он. — За то, что вы позволили ему остаться.

— Я позволила ему остаться не ради тебя, — сказала Цыси, и голос её стал холоднее. — Я сделала это ради моего сына. Помни об этом. — Она поднялась, давая понять, что разговор окончен.

— И, господин Ли, — добавила она, уже направляясь к выходу. — Ты можешь не беспокоиться о нём. Я присмотрю за ним.

Она вышла. Ли Хунчжан остался сидеть за столиком, глядя на остывший чай. Он не знал, радоваться ему или тревожиться. Но он знал одно: его сын теперь был под защитой самой опасной женщины в империи.

* * *

Всё началось с увеличительного стекла. Однажды А-Шу принёс в кабинет императора два куска горного хрусталя, отшлифованных особым образом, и показал, как через них можно увидеть невидимое. Один кристалл делал далёкое близким, второй — крошечное огромным. Цзайтянь провёл полдня, рассматривая в «дальнозоркую трубку» крыши Запретного города и смеясь от того, что стражники на стене казались ему игрушечными солдатиками. Потом он направил второй кристалл на собственную ладонь и замер: линии жизни, которые он видел тысячу раз, вдруг превратились в глубокие ущелья, а кожа стала похожей на карту незнакомой местности.

— Это как другой мир, — прошептал он. — Мир, который всегда был рядом, а мы его не видели.

— Это называется оптика, — ответил А-Шу. — Наука о свете. Если хочешь, завтра покажу ещё кое-что.

Император хотел. На следующий день А-Шу принёс стеклянную палочку, кусок шёлка и мелко нарезанную бумагу. Он потёр палочку о шёлк — долго, старательно, пока рука не заныла, — а потом поднёс к бумажным обрывкам. Те подпрыгнули и прилипли к стеклу, как будто приклеенные невидимым клеем. Цзайтянь захлопал в ладоши, забыв о своём сане.

— Что это за сила?

— Электричество. Та самая, что сверкает в молниях. Пока — маленькая, ручная. Но когда-нибудь люди научатся запрягать её, как лошадь, и она будет двигать машины, передавать сообщения по проводам и зажигать лампы без огня.

— Без огня?

— Без огня.

Цзайтянь недоверчиво покачал головой, но бумажные обрывки, всё ещё висевшие на стеклянной палочке, говорили сами за себя.

Через неделю А-Шу принёс две медные монеты, кусок ткани, пропитанной кислотой, и длинную тонкую проволоку. Он сложил из этого нехитрое устройство — первую в Запретном городе электрическую батарею, — и когда от проволоки, замкнутой на железную иглу, та вдруг намагнитилась и начала указывать на север, Цзайтянь долго молчал, а потом сказал:

— Если это можете сделать мы двое из того, что нашлось во дворце, что могут сделать учёные мужи с их лабораториями?

— Гораздо больше, — ответил А-Шу. — Но они сидят в своих кабинетах и пишут стихи. А мы — здесь.

Цзайтянь посмотрел на самодельный компас, на бумажные обрывки, всё ещё разбросанные по столу, на стеклянные кристаллы, поймавшие солнечный луч, и сказал то, что А-Шу запомнил на всю жизнь:

— Когда я стану править по-настоящему, у меня будут не стихи, а лаборатории. Обещаю!

* * *

Стрельбище устроили за северными воротами дворца, на пустыре, куда обычно не заходили даже евнухи. Ли Хунчжан лично распорядился доставить туда новейшую винтовку — французский Шасспо образца 1866 года, заряжавшийся с казённой части унитарным бумажным патроном. В Хуайскую армию таких попало всего несколько десятков, и одна из них, по личному приказу наместника, была передана в распоряжение А-Шу «для учебных целей».

Император явился на стрельбище в простом тёмном халате, без свиты, только с одним доверенным евнухом, который нёс коробку с патронами. А-Шу уже ждал его, стоя у деревянного стола, на котором лежала винтовка — длинная, с тёмным ореховым ложем и воронёным стволом, пахнущая ружейным маслом.

— Это и есть новое оружие? — спросил Цзайтянь, разглядывая винтовку.

— Да. Французская. Стреляет дальше, чем наши старые мушкеты, и втрое быстрее. Хотите попробовать?

— Хочу.

А-Шу показал, как открывается затвор, как вкладывается патрон, как прицеливаться. Цзайтянь слушал внимательно, но когда пришло время стрелять, замер. Винтовка оказалась тяжелее, чем он думал, и ствол чуть подрагивал в его руках.

— Не получается, — пробормотал он.

— Получится. — А-Шу встал рядом, поправил его плечо. — Цельтесь не в мишень — цельтесь сквозь неё. Представьте, что там не доска, а враг, который хочет войти в ваш дворец. Дышите ровно. Плавно жмите спуск.

Грохнул выстрел. Пуля ушла выше мишени, но попала в бревно за ней, подняв облако щепок. Цзайтянь опустил винтовку и посмотрел на А-Шу с таким выражением, будто только что переплыл реку.

— Я попал?

— Почти. Ещё раз.

Они стреляли до тех пор, пока не кончились патроны. К концу занятия император уже попадал в мишень с пятидесяти шагов и не вздрагивал при отдаче. Его халат пропах порохом, плечо ныло, но он улыбался.

— Теперь я понимаю, почему твой отец так много тратит на оружие, — сказал он, возвращая винтовку А-Шу. — Когда держишь в руках такую вещь, чувствуешь себя сильнее.

— Оружие — это только половина, — ответил А-Шу. — Главное — кто его держит. — Цзайтянь кивнул и вдруг спросил:

— А ты сможешь научить моих гвардейцев? Не всех — хотя бы десяток. Чтобы они понимали, что такое современный бой.

— Смогу. Если прикажете.

— Тогда приказываю.

С этого дня А-Шу стал не только другом императора, но и его негласным наставником по военному делу. Десять гвардейцев, отобранных лично Цзайтянем, начали тренироваться под его руководством. Они учились стрелять из Шасспо, двигаться цепью, окапываться. Для Запретного города это было так же непривычно, как если бы во дворце запели на иностранном языке. Но императору нравилось. А мнение консерваторов его волновало всё меньше.

* * *

На следующее утро А-Шу принёс два деревянных меча, старый лук и колчан со стрелами. Он не стал спрашивать разрешения — просто разбудил императора до рассвета и сказал: «Ваше Величество, пора. Винтовка — это хорошо, но если враг подойдёт вплотную, вам понадобится не только пуля. Вам понадобятся руки, ноги и вот это», — и протянул ему меч.

Цзайтянь, ещё сонный, взял меч, повертел в руках. Он был длинным, тяжёлым, совсем не таким, как игрушечные сабли, которые ему дарили в детстве. Это было настоящее оружие. И

А-Шу начал учить его. Они нашли укромный угол в саду, подальше от посторонних глаз, и начали с простого: стойка, хват, движение запястьем. Император пыхтел, ронял меч, поднимал снова. Через час его руки дрожали от усталости, но он не сдавался.

Потом был лук. Тетива больно врезалась в пальцы, стрелы летели мимо цели, но одна из них — всего одна — всё же вонзилась в соломенное чучело, которое А-Шу установил у стены. Цзайтянь замер, не веря своим глазам, и вдруг расхохотался — звонко, по-мальчишески, как тогда, когда они воровали пирожные на кухне. «Я попал! — закричал он. — Ты видел? Я попал!» «Видел, — ответил А-Шу, улыбаясь. — Ещё десять тысяч таких выстрелов — и будете попадать всегда».

А потом был рукопашный бой. А-Шу показывал приёмы, которым его учил Лао Чжан, а потом дядя: как уйти от захвата, как ударить локтем, как использовать инерцию противника. Цзайтянь, конечно, не мог провести ни одного приёма как следует, но он старался. И, падая на траву в очередной раз, смеялся.

Придворные были в ужасе. Евнухи шептались, сановники качали головами. Сын Неба — с мечом, как простой солдат! Сын Неба — падает в траву, как мальчишка! Это неслыханно, это позор, это надо немедленно прекратить. И однажды, когда А-Шу в очередной раз поправлял стойку императора, к ним подбежал один из старших евнухов и запричитал: «Ваше Величество! Умоляю! Это не подобает! Вы можете пораниться! Ваши предки никогда бы не одобрили…»

Цзайтянь выпрямился, тяжело дыша, и вдруг рявкнул — так, что евнух отшатнулся:

— ВЫ ЧТО?! Думаете, мои предки завоевали Китай, сидя на троне?! Думаете, Абахай и Нурхаци прятались от меча за спинами слуг?! Они были воинами! И я буду воином! А если кто-то хочет мне помешать — пусть выйдет и скажет это в лицо!

Евнух побледнел, попятился и исчез. А-Шу посмотрел на императора и вдруг понял: этот мальчик уже не тот, что прятался за шкафом на кухне. Он становился правителем. Настоящим.

Цыси, которой доложили об инциденте, ничего не сказала. Только усмехнулась и заметила Ли Ляньину: «Мой сын кричит на евнухов. Хорошо. Значит, он растёт». И добавила: «Пусть занимается. Но пусть будет осторожен». Ли Ляньин поклонился и вышел, не сказав ни слова. Он знал: если императрица не против, лучше не спорить.

С этого дня тренировки стали регулярными. Каждое утро, до рассвета, император брал меч, лук или просто выходил в сад разминаться. Его руки покрылись мозолями, плечи окрепли, а взгляд стал увереннее. Он больше не спрашивал разрешения. Он просто делал.

* * *

Через несколько дней после того, как император накричал на евнуха, в Запретном городе разразился скандал. Группа чиновников — человек двадцать, не меньше, — собралась у ворот Зала Сохранения Гармонии с коллективным прошением. Среди них были убелённые сединами сановники из Ханьлиньской академии, цензоры в парадных тёмно-синих халатах, пара маньчжурских князей и несколько наставников императора — те самые, чьи скучные лекции он так ненавидел.

Они выстроились во дворе в строгом порядке, как на официальной церемонии. Один из них — старый цензор Ван, которого А-Шу знал ещё по Нанкину, — держал в руках свиток с прошением, исписанный убористым каллиграфическим почерком. Стража не решалась их трогать — слишком высоки были ранги собравшихся.

Когда император в сопровождении А-Шу и Ли Ляньина вышел во двор, чиновники, как по команде, опустились на колени. Цензор Ван развернул свиток и начал читать — громко, нараспев, как зачитывают императорские указы:

— «Ваше Величество! Мы, нижайшие слуги ваши, дерзаем обратиться к Сыну Неба с молением. Дошли до нас вести, что Ваше Величество изволили предаваться занятиям, недостойным августейшей особы. С мечом, с луком, в рукопашном бою — подобно простому солдату, а не Повелителю Поднебесной! Тело государя — это тело государства. Рана на теле государя — это рана на теле государства. Подвергать себя опасности — значит подвергать опасности весь Китай!»

Стоявшие на коленях чиновники дружно закивали. Цензор Ван продолжал:

— «Предки ваши, великие императоры, завоевали эту страну силой оружия. Но, завоевав, они правили мудростью и ритуалом. Конфуций учит: благородный муж не должен быть орудием. Государь не должен уподобляться воину. Для войны есть генералы. Для ритуала — учёные. Для мудрости — император. Мы умоляем Ваше Величество: прекратите эти занятия! Не роняйте честь династии! Не подвергайте себя опасности! Не…»

— ДОСТАТОЧНО!

Голос императора ударил, как хлыст. Цзайтянь сделал шаг вперёд, и А-Шу увидел в его глазах тот самый огонь, который раньше появлялся только в самые дерзкие моменты — когда они воровали пирожные или кидались корками в Ли Ляньина. Но теперь этот огонь был другим. Не мальчишеским.

— Вы говорите о моих предках? — произнёс он, и голос его разнёсся по двору, отражаясь от каменных стен. — Хорошо. Давайте поговорим о моих предках. Абахай, мой великий пращур, лично водил знамёна в бой. Он был ранен стрелой под стенами Нинюаня — и продолжал сражаться. Нурхаци объединил чжурчжэней, воюя с тринадцати лет. Он спал в седле и ел из котла вместе с солдатами. Канси скакал верхом, стрелял из лука, охотился на тигров — и правил шестьдесят лет. Вы хотите сказать, что они роняли честь?

Цензор Ван открыл рот, но император не дал ему сказать.

— Вы говорите о ритуале? О мудрости? Вы, которые никогда не держали в руках ничего тяжелее кисти? Вы, которые падаете в обморок при виде крови? Вы будете учить меня, как быть императором? Вы, которые проиграли две войны подряд? Вы, которые отдали Гонконг и открыли порты для опиума? Вы, которые…

— Ваше Величество! — взмолился Ван, прижимаясь лбом к каменным плитам. — Пощадите! Мы лишь печёмся о вашей безопасности!

— Моя безопасность, — отрезал Цзайтянь, — зависит не от того, сижу ли я на троне, как фарфоровая кукла. Моя безопасность зависит от того, смогу ли я, когда придёт час, встать во главе армии и повести её в бой. Мои предки умели это. Я буду уметь. А вы — вы свободны. Прошение отклонено. Все свободны.

Чиновники, всё ещё стоя на коленях, переглядывались. Никто не ожидал такого отпора. Наконец Ван, поняв, что продолжать бесполезно, поднялся и, пятясь и кланяясь, отступил. За ним потянулись остальные.

Когда двор опустел, А-Шу подошёл к императору. Цзайтянь тяжело дышал, но в его глазах горел всё тот же огонь.

— Ты видел? — спросил он.

— Видел, — ответил А-Шу. — Вы были великолепны, Ваше Величество. — Император вдруг улыбнулся — не царской улыбкой, а мальчишеской, почти смущённой.

— Я долго репетировал. Перед зеркалом. Но, кажется, получилось лучше, чем я ожидал.

— Получилось отлично. Теперь они десять раз подумают, прежде чем снова к вам соваться.

— Надеюсь. — Цзайтянь вздохнул. — Но мама всё равно узнает.

— Узнает. И, подозреваю, будет довольна.

— Думаешь?

— Уверен. Она всегда хотела, чтобы вы умели за себя постоять.

Цыси действительно узнала — через час, из доклада Ли Ляньина, который присутствовал при сцене и теперь, запинаясь, пересказывал ей каждое слово. Императрица выслушала, помолчала и вдруг усмехнулась:

— Значит, рявкает на цензоров. Хорошо. Значит, растёт.

— Ваше Величество, они могут подать жалобу…

— Пусть подают. Я тоже когда-то на них рявкала. Это полезно для здоровья. — Она помолчала и добавила: — Пусть занимается. Но скажи этому мальчишке, А-Шу, чтобы не переусердствовал. Мой сын — не солдат. Он — император.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — поклонился Ли Ляньин и вышел.

А во дворе, за северными воротами, А-Шу уже показывал императору, как правильно держать меч, чтобы не уставала рука. И они снова тренировались — до пота, до дрожи в коленях, до смеха. Потому что мальчишка, который умеет драться, вырастет в мужчину, который умеет защищать. А это было именно то, что нужно Китаю.

* * *

Вечером того же дня Ли Хунчжан сидел в своём кабинете и читал донесение от дворцового осведомителя. Доклад был подробным: и про мечи, и про лук, и про то, как император рявкнул на цензоров так, что старики едва не попадали в обморок. Ли Хунчжан читал и хмурился. Потом отложил бумагу и долго сидел, глядя в темноту за окном. Мальчишка слишком выделяется. Слишком заметен. Слишком много шума вокруг его имени. Это опасно — он знал это лучше всех. Тень — вот лучшая защита, а А-Шу из тени вышел и теперь стоял на виду, да ещё и с мечом в руках.

Но была и другая мысль, которую Ли Хунчжан не доверил бы никому. Может быть, в кои-то веки у империи появится нормальный император. Не затворник, не кукла, не больной мальчик, который боится собственной тени. А человек, который умеет держать меч и не боится рявкнуть на зарвавшихся чинуш.

Он вздохнул и покачал головой. «Ладно, — подумал он. — Пусть. Если что — прикрою». И, взяв кисть, написал сыну короткую записку: «Будь осторожен. И не покалечь императора. Твой господин».

* * *

За этими занятиями, сам того не зная, наблюдал не только Ли Хунчжан через своих людей. Сама императрица, проходя однажды мимо северных ворот, остановилась, услышав звук выстрелов. Ли Ляньин, сопровождавший её, хотел было возмутиться, но Цыси жестом остановила его. Она стояла и смотрела, как её сын — её тихий, замкнутый мальчик, который ещё недавно спрашивал разрешения пойти играть, — перезаряжает винтовку, прицеливается и стреляет. И улыбается.

— Пусть, — сказала она тихо, скорее себе, чем евнуху. — Пусть учится. Когда-нибудь ему это пригодится.

Она не знала, насколько пророческими окажутся её слова. Но в тот момент ей было всё равно. Её сын смеялся. И этого было достаточно.

Не всем, однако, этого было достаточно. Слухи о странном мальчике-слуге, который учит императора западным наукам и военному делу, уже поползли по дворцу. Евнухи шептались, служанки переглядывались. А кое-где — в покоях маньчжурских князей, в кабинетах консерваторов из Ханьлинь — шептались иначе. Там звучали слова «опасный», «чужак», «выскочка». Там уже понимали: император меняется. И меняет его этот мальчишка. А это значит, что рано или поздно придётся принимать меры.

Цыси знала об этих разговорах. Ей докладывали. Но пока она молчала. Она была умнее тех, кто шептался. Она понимала: мальчишка А-Шу — не просто друг её сына. Он — его единственный шанс стать настоящим императором. И пока она могла, она будет защищать этого мальчишку. Но она также знала: её защита не безгранична. И те, кто хочет остановить реформы, однажды нанесут удар. Оставалось только гадать — когда и откуда.

Сноски

¹ Шасспо (Chassepot) — французская винтовка образца 1866 года, одно из первых массовых казнозарядных ружей под унитарный бумажный патрон. В Хуайскую армию попало несколько десятков таких винтовок; они использовались для обучения и элитных подразделений. Передача одной из них в распоряжение А-Шу «для учебных целей» — жест Ли Хунчжана, демонстрирующий его доверие к сыну и понимание важности подготовки императора.

² Коллективные прошения (公車, гунчэ) — традиционная форма давления чиновников на императора в цинском Китае. Группа сановников подавала письменное прошение, часто опускаясь на колени во дворе дворца. Отказ императора принять прошение или его гневная реакция считались серьёзным политическим инцидентом. Сцена в главе построена по аутентичной модели таких прошений.

³ Абахай (皇太極, 1592–1643) — основатель династии Цин, именно он провозгласил империю в 1636 году. Лично водил войска в бой и был ранен стрелой при осаде Нинюаня. Нурхаци (努爾哈赤, 1559–1626) — его отец, объединивший чжурчжэньские племена и начавший завоевание Китая. Канси (康熙, 1654–1722) — величайший из цинских императоров, славился физической выносливостью, охотился на тигров и лично участвовал в военных походах. Император Тунчжи апеллирует к их примеру, что делает его аргументы неопровержимыми с точки зрения конфуцианской традиции почитания предков.

⁴ Ханьлиньская академия (翰林院) — высшее учёное учреждение империи, оплот консерваторов. Чиновники Ханьлинь составляли костяк оппозиции реформам и с особым подозрением относились к западным наукам и военным новшествам. Их участие в коллективном прошении — знак того, что конфликт вышел на самый высокий уровень.

⁵ «Благородный муж не должен быть орудием» (君子不器) — цитата из «Луньюй» (2:12), которую цензор Ван использует в прошении, чтобы осудить военные занятия императора. Однако та же цитата может быть прочитана иначе: благородный муж не позволяет сделать себя орудием в чужих руках.

⁶ Реакция Цыси — «Мой сын кричит на евнухов. Хорошо. Значит, он растёт». Эта фраза отражает реальное отношение Цыси к воспитанию сына: она хотела видеть его сильным и волевым, способным править самостоятельно. Её поддержка военных занятий Тунчжи была негласной, но последовательной — вплоть до того момента, пока они не начали угрожать её собственной власти.

⁷ «Твой господин» — подпись Ли Хунчжана в записке сыну. В их переписке «господин» — это форма обращения, которую А-Шу использовал с детства, не называя отца отцом. Ли Хунчжан, подписываясь так, следует установленной ими обоими традиции, но вкладывает в неё скрытую теплоту.