* * *

Высокий, полутемный кабинет директора Хогвартса был наполнен тихим, едва уловимым… звуком хрустящей карамели. Мало кто знал, но Альбус Дамблдор питал слабость к магловским сладостям, считая их одним из самых гениальных изобретений человечества. На его столе, рядом с артефактами и важными документами, всегда находилось место для баночки с лимонными дольками или тягучими ирисками.

Сейчас он задумчиво разворачивал очередную конфету в золотистой обертке, бросая поверх своих очков-половинок лукавый взгляд на Минерву Макгонагалл.

— Удивительное изобретение, Минерва, — протянул он с ленивым удовольствием. — Карамель, которая тянется дольше, чем самая упорная студенческая шалость. Не желаете?

Минерва стояла прямо, как всегда, ее подбородок был высоко поднят, а взгляд суров. Она проигнорировала предложенную сладость, ее внимание было приковано к окованной медью книге, раскрытой на столе. Hogwarts Book of Admittance.

— Он появился, Альбус, — тихо, но с нажимом сказала она. — Дадли Дурсль. Я проверила трижды. Имя было зафиксировано Пером Согласия сегодня вечером, ровно в семь часов двенадцать минут.

Дамблдор, казалось, ничуть не удивился. Он медленно закинул карамель в рот, позволив ей громко хрустнуть на зубах.

— Поздновато для первого проявления, вы не находите? Одиннадцать лет — и ни единого знака до этого вечера. И все же… книга не ошибается. Это редкий случай. А редкие случаи… — он поднял палец, словно делая пометку в невидимом списке, — всегда меняют планы.

— Это ненормально, — резко возразила она, ее шотландский акцент стал заметнее от волнения. — Обычно первое проявление силы случается куда раньше, в состоянии стресса или гнева. А здесь — задержка на годы. И такой мощный, хоть и неконтролируемый, выброс. Почему?

Дамблдор слегка улыбнулся.

— Магия иногда ждет своего часа, дорогая моя. А иногда… мы сами заставляем ее ждать.

Минерва вскинула голову, ее глаза сверкнули.

— Вы хотите сказать, что это было сделано преднамеренно? Что его магия была… запечатана?

Он не ответил прямо. Вместо этого он положил свою длиннопалую руку на страницу книги.

— Во всяком случае, это вносит определенные коррективы в наши долгосрочные планы. Вы получил два письма, от Крэггса и Олливандера. Оба описывают мальчика как холодного, расчетливого и необычайно умного для своего возраста. Его психологический профиль тревожит. Но ведь именно таким он и был нужен, верно? — в его голосе прозвучала горечь. — Жестокий, избалованный, он был идеальным инструментом, чтобы вырастить Гарри таким, какой он есть сейчас. Эмпатичным. Благодарным за любую доброту. Он научился терпению не в нашей школе, а в доме, где его ежедневно унижали. Вы помните Джеймса? О-о! Весь его авантюризм, его презрение к правилам! Гарри не должен был стать таким. Но не будем излишне драматизировать, Минерва. Иногда своевременная тирания кузена оказывается куда полезнее для формирования характера, чем безграничная свобода.

— Но теперь этот кузен сам оказался в списке, — отрезала Минерва. — И что вы предлагаете? Мы не можем его игнорировать.

Дамблдор долго смотрел на пляшущий в камине огонь.

— Пригласить его, — наконец произнес он. — После Рождества.

— Он пропустил три месяца обучения. Справится ли?

— Если нет, то тогда он будет исключен, — спокойно, словно обсуждая погоду, ответил Дамблдор. — Но мы не можем позволить такому источнику силы, проявившемуся столь аномально, остаться без нашего надзора. Представь, Минерва, что он попадет не в те руки. Нет. Он будет учиться здесь. Под моим присмотром. Я сам уведомлю Министерство о прецеденте.

Минерва сжала губы так, что они побелели. Она проиграла. Как и всегда, когда дело касалось его многоходовых партий.

— И все же… меня очень тревожит этот мальчик, Альбус.

Дамблдор мягко улыбнулся, и в его глазах, на долю секунды, промелькнула холодная, как лед, тень.

— Меня тоже, Минерва, — сказал он. — Меня тоже. Но тревога — весьма полезное чувство. Она удерживает нас от ошибок. Или… от слишком поспешных решений.

Он отвел взгляд, и Книга доступа на столе тихо захлопнулась сама собой, скрывая свежее имя, начертанное сияющими чернилами, начало которых выдавало «Грейра…».

* * *

Из-за спины Петуньи, которая все еще сжимала меня в своих костлявых, дрожащих объятиях, выглядывал Вернон. Его лицо, обычно пышущее самодовольством и багровеющее от малейшего раздражения, сейчас было каким-то серым, осунувшимся. Он выглядел постаревшим на лет десять, словно вся его жизненная сила, весь его напор и спесь вытекли из него за одну долгую ночь.

— Где… где ты был, сынок? — его голос был тихим, неуверенным, лишенным обычной начальственной спеси. В нем был лишь страх и полная растерянность.

Настало время для моего лучшего спектакля. Я изобразил на лице идеальное, кристально чистое недоумение, удивленно хлопая ресницами.

— Как где? В Лондоне. С мистером Гиббонсом. Я же вам утром говорил. Мы немного задержались на факультативе, там была очень сложная тема, а потом меня проводила домой его коллега, очень строгая леди в зеленом. Я пришел, а вас нет. Дверь была открыта. Я подумал, вы уехали к тете Мардж, как и собирались, и просто лег спать. Я так устал…

Они переглянулись. В их глазах плескалась бездонная растерянность. Я видел, как их уставшие, измученные мозги отчаянно пытаются сопоставить факты. Получается, они подняли панику на пустом месте. Их сын ведь был под присмотром. Все было в порядке. Они просто… переволновались.

— Да… да, наверное, так все и было, — пробормотала Петунья, наконец отстраняясь от меня. Она вытерла покрасневшие глаза краешком фартука. — Мы… мы просто очень переволновались. Когда в школе нам сказали, что…

— Что не было никакого факультатива? — я упреждающе закончил ее фразу, вкладывая в свой голос нотки детской обиды. — Так он был не от школы! Это были частные занятия, для особо одаренных детей! Мистер Гиббонс же говорил, что это не школьная программа! Вы что, совсем меня не слушали?

Они снова переглянулись, и на их лицах отразилось чувство вины. Слушали ли они? Скорее всего, нет. Из всего моего объяснения они услышали только два слова: «одаренный» и «Лондон». Их родительское тщеславие и гордость заполнили все остальное, не оставив места для деталей.

— Прости, сынок, прости, — забормотал Вернон, неловко похлопав меня по плечу. — Мы, наверное, не расслышали. Старые стали, глухие…

— Ну что вы, папа! — я перешел в контратаку, сменив обиду на трогательную сыновнюю заботу. — Просто вы так много работаете, так устаете. А тут еще я со своими занятиями. Не волнуйтесь.

Я обнял Петунью в ответ. Она вздрогнула от этого непривычного жеста от собственного сына, ее и так костлявое, острое тело было напряжено.

— Главное, что теперь все дома и все в порядке.

Как же все-таки удобно дергать за ниточки страха, гордости и слепой родительской любви. Эти двое, совершенно неподготовленные к тонким манипуляциям, плясали под мою дудку, даже не подозревая, что являются марионетками.

— Да… да, сынок, ты прав, — сказала Петунья, слабо, вымученно улыбнувшись. — Пойдем, я разогрею завтрак. Ты, наверное, голодный.

— Не очень, мам, — ответил я. — Вчера вечером я съел слишком много овсянки.

Контраст между их ночным кошмаром в полицейском участке и этой мирной, до абсурда нормальной бытовой сценой был слишком велик для измотанной нервной системы. Петунья покачнулась, ее рука метнулась к виску.

— Ох… что-то мне нехорошо… голова кружится…

А затем ее тело просто отключилось.

Все произошло за несколько пугающе долгих секунд.

Лицо Петуньи внезапно стало пепельно-серым. Она схватилась левой рукой за грудь, словно пытаясь удержать внутри что-то рвущееся наружу. Ее глаза, до этого полные растерянности, расширились от ужаса и боли.

— Вернон… — прошептала она, и это слово утонуло в хрипе. Ее ноги подкосились.

Она начала медленно оседать на чистый линолеум комнаты. Вернон, с запоздалой реакцией, бросился к ней, неуклюже подхватывая ее под руки, не давая удариться головой.

— Пет! Петунья, что с тобой?!

Она не отвечала. Ее дыхание стало частым, прерывистым, похожим на работу сломанного меха. Губы посинели. Левая сторона ее лица, казалось, обвисла, как у восковой куклы, исказив тонкие черты в жуткой, асимметричной гримасе.

Инсульт. Или обширный инфаркт. Я видел подобное раньше, при дворе, когда старые вельможи не выдерживали очередного заговора или королевского гнева. Стресс, шок, нервное истощение — ее хрупкий, выстроенный с таким трудом «нормальный» мир рухнул, и ее тело не выдержало.

Вернон впал в панику. Он неуклюже опустил ее на пол, пытался расстегнуть воротник ее блузки, но толстые, дрожащие пальцы не слушались. Он тряс ее за плечи, кричал ее имя, его лицо исказилось от ужаса.

Он был беспомощен, как гигантский, ревущий ребенок, у которого отняли самую важную игрушку.

Жалкое зрелище.

А я… я смотрел на это с ледяным, отстраненным спокойствием. Эмоций почти было. Ни жалости, ни страха.

«Она умирает. Если она умрет прямо сейчас, каковы будут последствия? Вернон сойдет с ума от горя и чувства вины. Меня, как несовершеннолетнего сироту, немедленно заберут социальные службы. Отправят в какой-нибудь приют. Я потеряю эту удобную, незаметную базу. Я потеряю доступ к Гарри, который теперь должен будет проводить каникулы где-то еще. Я потеряю… слишком многое».

Вывод был очевиден и циничен. Они мне были нужны. Живыми. Хотя бы на ближайшие несколько лет, пока я не встану на ноги в новом мире.

— Отойди! — рявкнул я на Вернона.

Мой голос, полный непривычной, стальной властности, заставил его отшатнуться и посмотреть на меня с недоумением. Я подбежал к Петунье, приложил пальцы к ее шее. Пульс был слабым, нитевидным, почти неощутимым. Дыхание почти прекратилось. Времени не было.

— Я сказал, отойди! — повторил я, когда Вернон снова попытался ко мне сунуться, бормоча что-то о врачах и телефоне.

Я выставил вперед руку, чтобы оттолкнуть его, сконцентрировав в этом жесте все свое нетерпение. И в этот момент, под влиянием стресса и моего яростного желания, магия внутри меня снова откликнулась. Едва заметный, голубоватый всплеск искаженного воздуха сорвался с моей ладони. Вернон, здоровенный, стокилограммовый мужчина, отлетел назад так, словно его ударили невидимым тараном. Он рухнул на пол, сбив кухонный стул, и изумленно уставился на меня, не в силах произнести ни слова.

У меня не было времени на его реакцию. Я опустился на колени рядом с Петуньей.

«Инвентарь. Футляр. Материализовать».

Кожаный футляр появился в моей руке, словно из воздуха. Я выхватил один из рубиновых флаконов, одним движением откупорил его и, разжав безвольные челюсти Петуньи, влил ей в рот спасительную, светящуюся жидкость.

Эффект зелья на этот раз был почти мгновенным, и оттого еще более шокирующим.

Судороги, пробегавшие по телу Петуньи, прекратились. Трупная синева ушла с ее губ, сменившись здоровым розовым цветом. Искаженная гримаса на ее лице разгладилась, мышцы расслабились. Она сделала глубокий, судорожный вдох, который прозвучал в тишине кухни, как всхлип, а потом… еще один, уже ровнее, спокойнее. И открыла глаза.

Ее взгляд был ясным, осмысленным, без малейшего намека на пережитый приступ.

— Вернон?.. Дадли?.. Что… что произошло? У меня так голова закружилась. Я, кажется, упала.

Вернон, все еще сидевший на полу, куда я его отбросил, переводил ошарашенный взгляд с нее на меня, а затем на пустой флакончик, который я все еще сжимал в руке. Его мозг, привыкший к миру, где люди не исцеляются за десять секунд от смертельного недуга, отказывался принимать реальность.

В моей же голове раздался успокаивающий звон Гримуара.

[+5 ОЗ: Успешное применение магического артефакта на немагическом субъекте. Критическая угроза жизни (острый ишемический инсульт) нейтрализована.]

[Примечание системы: Регенерация немагического организма прошла успешно. Вероятность отторжения эльфийской магии составляла 12.7 %.]

[Текущий баланс: 82 ОЗ.]

«Вероятность отторжения… 12.7 %», — пронеслось у меня в голове. — «Значит, я мог ее и убить. Или превратить в овощ. Интересно. Система предупреждает о рисках постфактум».

— Ты… ты… что ты сделал?! — пролепетал Вернон, указывая на меня дрожащим пальцем. В его глазах был не просто страх. В них был первобытный, суеверный ужас перед необъяснимым чудом.

— Я ее спас, — ответил я спокойно, дематериализуя флакончик за спиной. — А теперь, папа, если вы не возражаете, вызовите «скорую помощь». Пусть врачи подтвердят, что с мамой все в полном порядке.

Скорая приехала через десять минут. Врачи, осмотрев Петунью, пришли в полное, абсолютное недоумение. Давление в норме. Пульс идеальный. Рефлексы в порядке. Никаких, даже малейших, признаков неврологических нарушений.

— Миссис Дурсль, вы уверены, что потеряли сознание? — спрашивал молодой врач, светя ей в глаза фонариком. — По всем показателям вы абсолютно здоровы. Возможно, просто переутомление на нервной почве.

В итоге, Петунью все же забрали в больницу на обследование. «Просто для перестраховки». Вернон, разумеется, поехал с ней, бросая на меня через плечо взгляды, полные страха и подозрения.

Я снова остался один в пустом доме. Но на этот раз не на одну ночь. Скорее всего, на несколько дней. Время для изучения всего только что увеличилось в несколько раз. На школу, без бдительного надзора родителей, можно было просто забить.

Я поднялся в свою комнату и достал из-под кровати новый учебник.

Настало время для «Истории магии» Батильды Бэгшот.

Если книга Уоффлинга была сухим научным трактатом, то труд Батильды Бэгшот оказался пропагандистским памфлетом, искусно замаскированным под исторический учебник. Она писала даже не историю, а… мифологию. Миф о великом, мудром, благородном и вечно страдающем от непонимания магическом сообществе Британии. Но я, выросший при дворе, где каждое слово придворного летописца выверялось королевским советником и переписывалось по десять раз, умел читать между строк. И то, что я там прочел, было куда интереснее самой сказки.

Меня интересовали не даты и имена. Меня интересовали переломные моменты. Точки бифуркации, которые определили вектор развития этого мира.

Например, Международный Статут о Секретности (1692 год). Бэгшот описывала его принятие как мудрое и дальновидное решение, продиктованное необходимостью защитить волшебников от «зависти и жестокости невежественных маглов».

«Какая восхитительная чушь», — написал я в своем блокноте. — «Это была не защита. Это была паническая капитуляция. В семнадцатом веке маглы начали активно развивать науку, порох, массовое производство огнестрельного оружия. Их численное превосходство стало подавляющим. Маги, привыкшие быть на вершине пищевой цепи, просто испугались. Они поняли, что не смогут выиграть в открытой войне против организованных, вооруженных до зубов армий. И они спрятались. Выбрали позорную изоляцию вместо доминирования. Невероятно трусливое и недальновидное решение, которое привело их цивилизацию к полному культурному и технологическому застою».

Отдельного внимания заслуживали Войны с гоблинами. В книге они были представлены как серия «вероломных восстаний» злобных и коварных существ, которые постоянно посягали на честно нажитое достояние волшебников.

«Но ведь это наглая ложь, то были не восстания, а экономические войны за ресурсы», — отметил я. — «Гоблины, судя по всему, были искусными металлургами, ювелирами и, что самое главное, финансистами. Они контролировали добычу драгоценных металлов и всю банковскую систему. А волшебники просто отобрали у них это право силой, закрепив свое превосходство в откровенно дискриминационных законах. Запрет гоблинам на владение волшебными палочками — это не мера предосторожности, а фундаментальный инструмент закрепощения целой расы, лишение их главного оружия и символа статуса в магическом мире. Неудивительно, что они постоянно бунтуют».

Н-да, какая неприглядная картина складывается. Уже под ложечкой сосет от такого количества циничных махинаций, прикрытых благородными мотивами.

Основание Хогвартса. Бэгшот описывала четырех основателей как великих друзей-единомышленников, объединившихся ради благой цели — просвещения юных магов. А знаменитый конфликт между Годриком Гриффиндором и Салазаром Слизерином — как досадное недоразумение, «дружеский спор о чистоте крови».

«Спор? Да это был фундаментальный идеологический раскол, заложивший бомбу под все их общество!» — яростно черкал я в блокноте. — «Гриффиндор и Хаффлпафф — наивные идеалисты, верящие во всеобщее равенство. Рейвенкло — прагматичный технократ, для которого важны лишь знания. А Слизерин… он был единственным настоящим политиком среди них. Единственным, кто думал на несколько веков вперед. Он понимал, что бесконтрольное обучение маглорожденных приведет к размытию магической крови, утечке знаний и, в конечном итоге, к обнаружению и уничтожению их хрупкого мира. Его методы были жестоки, да, но его логика, с точки зрения выживания вида, была безупречна. Не сумев разрешить этот конфликт, "друзья" породили гражданскую и идеологическую войну в миниатюре, которая, судя по всему, продолжается до сих пор, просто в холодной форме».

Так же в книге были интересные истории о, например, классической для всех миров, как я понимаю, охоте на ведьм.

Этот период Бэгшот описывала с откровенным, высокомерным презрением к маглам, рассказывая забавные истории о том, как волшебница Венделина Странная добровольно позволяла себя сжечь сорок семь раз, каждый раз используя простые чары заморозки пламени и наслаждаясь «приятной щекоткой».

«Высокомерие и близорукость в чистом виде», — подытожил я. — «Они воспринимали это как забавную игру. Как веселое приключение. Они не понимали, что эта охота была первым грозным признаком того, что маглы становятся организованной, идеологически сплоченной и смертельно опасной силой. Вместо того чтобы вмешаться, захватить власть, используя страх и суеверия маглов в своих целях, они просто смеялись над их "глупостью". И в итоге проиграли, позорно спрятавшись за своим Статутом».

Я закрыл книгу, когда за окном уже снова светало. Голова гудела от информации, но разум был кристально ясен. В нем сложилась четкая, неутешительная, но полная картина.

Магический мир, в который я попал, был… как застойное, ксенофобское, аристократическое (в худшем смысле этого слова) общество, построенное на расовой дискриминации, страхе перед внешним миром и фанатичном культе «чистоты крови». Их магическая сила была огромна, но их социальное, политическое и технологическое развитие замерло на уровне позднего средневековья. Они жили в своем уютном, изолированном пузыре, презирая маглов, но при этом панически боясь их. Ну прям все, как я люблю!

Они были сильны. Но они были глупы. Их общество было пронизано внутренними противоречиями, которые рано или поздно должны были его разорвать.

И я, человек со стороны, обладающий иным, более современным, циничным и прагматичным мышлением, видел в этом не только слабости.

Я видел в этом безграничные возможности.

[Фундаментальная история магического мира (по Б. Бэгшот) изучена. Получен систематизированный обзор ключевых политических и социальных событий.]

[+36 ОЗ.]

[Текущий баланс: 118 ОЗ.]

Тисовая просыпалась. Обычные, нормальные маглы выводили на прогулку собак и садились в свои самоходные повозки, чтобы поехать на работу. Они не знали, что всего в нескольких милях от них существует другой мир. Мир, который презирал и боялся их. Мир, который я собирался изучить.

И, возможно, чем черт не шутит, покорить.