Петунья Дурсль ненавидела магию.

Она ненавидела ее так же сильно и иррационально, как хозяйка безупречного дома ненавидит пыль на полированной мебели или первый сорняк на идеально подстриженном газоне. Магия была беспорядком. Уродливым, въедливым пятном на белоснежной скатерти ее нормальной, правильной жизни.

Ее сестра Лили была этим пятном. А потом, когда Лили со своим таким же ненормальным мужем глупо погибла, оставив им на пороге своего сына, пятно стало перманентным.

Гарри.

Она ненавидела его не за то, кем он был, а за то, чем он был — едким, ежедневным напоминанием о странной сестре, о мире, который ее отверг, и о ее собственной, затаенной на дне души зависти.

Но в последние месяцы случилось нечто гораздо худшее. Магия, казалось, перестала быть просто внешним раздражителем. Она просочилась сквозь стены их дома, как ядовитый газ, и заразила самое ценное, самое безупречное, что у нее было. Ее сына. Ее Дадличечку.

Она сидела в гостиной, где каждая фарфоровая пастушка и каждая вышитая салфетка кричали о спокойствии и семейном благополучии, но внутри у нее бушевал ураган. С того самого проклятого дня, когда этот бородатый великан вломился в их жизнь и приделал ее мальчику свиной хвост, все пошло наперекосяк. Физическое уродство-то убрали, слава богу и частной медицине. Но ментальная зараза осталась.

Ее Дадли стал… другим. Внешне это был все тот же ее крупный, светловолосый мальчик. Но только внешне. Он похудел, что само по себе было тревожным знаком. Он перестал требовать пятый пончик на завтрак и, о ужас, начал делать какую-то дурацкую зарядку на заднем дворе. Он начал читать книги. Настоящие книги! Пусть в команте и находила она книги со сказками, но среди этого были и толстые, заумные фолианты из библиотеки. Это было лишь верхушкой айсберга, видимой и непонятной частью тех перемен, что пугали ее до дрожи в коленях.

Хуже всего было то, как он разговаривал. Он перестал хныкать, капризничать, требовать. Он перестал быть ее милым, немного глупеньким, но таким предсказуемым мальчиком. Его голос стал спокойным, ровным, а слова, которые он произносил… они были острыми.

Он начал спорить с Верноном. Не кричать и топать ногами, как раньше, а именно что спорить! Он говорил о какой-то «рецессии», «геополитике» и прочей чепухе, которую ее Вернон слышал только в вечерних новостях и тут же забывал. Он помыкал ими! Не приказами и требованиями, а… логикой. Да, теперь она понимала это. Он заставлял их чувствовать себя глупыми, недалекими, ограниченными в их собственном доме. Ее Дадличечка, ее надежда и опора, исчез, а на его месте появился этот холодный, вежливый, пугающе умный незнакомец.

И вот сегодня этот незнакомец уехал. В Лондон. С учителем. Легенда о факультативе для одаренных детей поначалу согрела ее тщеславное сердце. Конечно, ее сын — одаренный! Он всегда был особенным. Но чем дольше тянулись часы, тем сильнее росла тревога. Что-то было не так. Это предчувствие, словно липкая, холодная паутина, засело у нее в желудке и медленно расползалось по всему телу.

Она посмотрела на часы с кукушкой. Шесть вечера. Он должен был вернуться час назад.

— Вернон, — позвала она мужа, который мирно дремал перед телевизором, убаюканный какой-то дурацкой викториной. — Дадли все еще нет.

— М-м-м? — промычал тот, не открывая глаз. — Наверное, задержались. Эти умники, знаешь ли, любят поболтать.

Но Петунью это не успокоило. Ее материнское сердце, пусть и настроенное на весьма специфическую любовь, колотилось в панике. Она подошла к телефону, ее пальцы дрожали, с трудом попадая в дырочки диска. Она нашла в записной книжке номер Академии Вонингс.

Она позвонит. Да.

Просто чтобы убедиться, что все в порядке. Что ее страхи — лишь плод ее расшатанных нервов.

Разговор был коротким. И он стал спусковым крючком для катастрофы.

— Мистер Гиббонс? Нет, мэм, у нас нет учителя с такой фамилией. Есть уборщик, Джон Гиббонс, в женском крыле, но он сегодня не работает. Какие факультативы в Лондоне? Мэм, вы ничего не путаете? У нас сегодня был обычный учебный день.

Трубка выпала из ее обессилевшей руки и повисла на проводе, раскачиваясь, как маятник.

Он солгал! Ее сын, ее плоть и кровь, солгал ей, глядя прямо в глаза! Не было никакого учителя. Не было никакого факультативе. Он сбежал. Один! В огромный, страшный Лондон.

К кому он мог поехать? Зачем?! И тут ее осенило.

Письма. Эти проклятые письма от Гарри, которые прилетали и улетали в последнее время! Его постоянные разговоры о другом мире, его расспросы про Лили и этих… этих…

— Вернон! — ее голос сорвался на визг. — Вернон, проснись! Наш мальчик… он сбежал! К ним! К этим… уродам!

Паника, которую она сдерживала неделями, вырвалась наружу, сметая все барьеры разума. Она не думала, действовала на инстинктах. Схватила телефонную трубку и набрала три цифры, которые в ее картине мира обещали порядок и защиту от всего ненормального.

Девять. Девять. Девять.

Через пятнадцать минут идиллию Тисовой улицы нарушили синие всполохи полицейских мигалок. Дом номер четыре, образец пригородной респектабельности, внезапно стал центром притяжения для всего квартала. За занавесками соседних домов зашевелились любопытные тени.

Два офицера полиции, сержант по фамилии Доукинс, усталый мужчина средних лет с лицом, изборожденным морщинами от недосыпа и разочарований, и молодой, полный энтузиазма констебль Перкинс, сидели в их гостиной, пытаясь превратить истеричные всхлипы Петуньи в связный рассказ.

— Итак, миссис Дурсль, давайте еще раз, — терпеливо, как с ребенком, говорил сержант. Его взгляд скользил по расставленным фотографиям улыбающегося, пухлого Дадли. — Ваш сын, Дадли, одиннадцати лет, сегодня утром сказал вам, что едет в Лондон на факультатив с учителем по имени Гиббонс. Но в школе такого учителя нет. Правильно я понимаю?

— Да! Да! — всхлипывала Петунья, комкая в руках кружевной платочек. — Он нас обманул! Он сбежал! Я знаю, куда он сбежал!

Вернон, побагровевший от смеси страха за сына и ярости на весь этот ненормальный мир, решил, что настало время внести ясность.

— Это все из-за этого мальчишки! Его кузена! — рявкнул он, ударив кулаком по своему колену. — Он ему голову заморочил своими… штучками! С тех пор как он уехал, наш Дадли сам не свой!

Констебль Перкинс, до этого аккуратно записывавший показания в свой блокнот, поднял голову.

— Кузена? Сэр, простите, но согласно документам опеки и регистрации по месту жительства, в этом доме прописан только один ребенок — Дадли Дурсль. О каком кузене идет речь?

Дурсли замерли. Они переглянулись, и в их глазах отразился одинаковый ужас. Они совершенно забыли, что для официального мира Гарри Поттера не существовало. Они никогда не регистрировали его, не ставили на учет, не отдавали в школу под настоящим именем. Он был призраком, жившим в их доме.

— Э-э… он… он гостил у нас, — пробормотал Вернон, его уверенность испарилась. — Племянник моей жены. Временное проживание.

— Гостил? — переспросил сержант Доукинс, его взгляд стал жестким и внимательным под давлением откровенной лжи. — И где сейчас ваш племянник?

— Он… он уехал. В частную школу-пансион. Для трудных подростков, — нашлась Петунья. — В Шотландии.

— И вы, как его ближайшие родственники, — в голосе сержанта появился лед, — не знаете точного адреса этой школы? И не можете с ней связаться? Даже в том случае, если ваш родной сын, возможно, направился именно туда?

Ложь начала расползаться по швам. Их рассказы о том, где Дадли, где Гарри, кто за них отвечает, начали путаться и противоречить друг другу.

Ситуацию усугубил констебль Перкинс, вернувшийся с улицы, где он, следуя протоколу, опрашивал соседей.

— Сэр, — доложил он, стараясь говорить тихо, но в напряженной тишине гостиной его слова прозвучали, как набат. — Миссис Фигг с соседней улицы утверждает, что видела, как Дурсли несколько месяцев назад, в сильный шторм, уезжали на машине. А вернулись… без второго мальчика. Она говорит, что они ездили куда-то на побережье, на маяк в море.

Сержант Доукинс медленно положил ручку на стол. Он посмотрел на Вернона, потом на Петунью. Его взгляд больше не был усталым.

— Мистер и миссис Дурсль. У вас пропал ваш родной сын, который, по словам, сбежал в Лондон. И теперь у нас есть свидетельские показания о том, что у вас проживал ваш племянник, который так же таинственно исчез. И вы не можете внятно объяснить ни то, ни другое. Я думаю, нам стоит проехать в участок и поговорить более обстоятельно.

В этот самый момент с подоконника в гостиной, где она до этого сидела неподвижно, как серая статуэтка, бесшумно взлетела обычная с виду сова. Она выпорхнула в приоткрытую форточку и полетела в сторону темнеющего лондонского неба. Никто из полицейских, занятых своими мыслями, не обратил на нее внимания.

Полицейский участок был душным и безликим. Вернона и Петунью развели по разным комнатам, и начался методичный допрос. Под перекрестным огнем одних и тех же вопросов, заданных разными словами, их хрупкая легенда окончательно рассыпалась. Вернон кричал про неблагодарных мальчишек и свою безупречную репутацию. Петунья плакала и говорила что-то бессвязное про свою ненормальную сестру и ее такого же ненормального мужа.

К десяти вечера в протоколах царила такая путаница, что сержант Доукинс связался с отделом по делам несовершеннолетних и вызвал дежурного инспектора из социальных служб. Дело из разряда «бытовой побег» стремительно перерастало в «потенциальное преступление против детей». Речь шла уже не просто о сбежавшем ребенке, а о семье с опасными, возможно, криминальными тайнами.

— Мы разберемся, — сухо сказал им Доукинс, когда их снова свели вместе. — А вы пока останетесь здесь, до утра. Необходимо проверить ваши показания и навести кое-какие справки.

Их заперли в маленькой комнате для допросов, под тусклой, мерцающей лампой. За окном с решеткой тянулся бесконечный ноябрьский вечер. Петунья беззвучно плакала, уронив голову на липкий стол. Вернон мерил шагами тесную комнатку, его тяжелые ботинки гулко стучали по стертому линолеуму. Он бормотал проклятия в адрес полиции, Гарри, своей свояченицы и всего ненормального мира.

А потом произошло нечто, чего не зафиксировал ни один протокол.

В коридоре за дверью послышались тихие, почти незаметные шаги. Легкое, скользящее движение, словно кто-то осторожно шел по паркету, стараясь не потревожить тишину. Послышался легкий шорох, будто чья-то рука в перчатке осторожно провела по двери, проверяя, заперта ли она.

И вдруг, словно откуда-то из самой тени, прозвучало слово. Тихо, почти шепотом, но оно пронзило тонкую стену и вошло в комнату:

— Obliviate.

Прозвучало глухо, будто было произнесено сквозь толстый слой ваты. В тот же миг Петунья, рыдавшая над столом, подняла голову. Ее заплаканные глаза непонимающе смотрели на дверь.

— Что это было? — прошептала она.

Вернон, замерший посреди комнаты, тряхнул своей большой головой.

— Что? Ничего. Показалось, наверное. Голова уже кругом идет от этих идиотов.

Время будто перескочило на секунду. Лампа над их головами мигнула, погасла и снова зажглась. Тишина вернулась.

Утро пришло слишком буднично. Дверь открыл констебль Перкинс. Его лицо, вчера еще полное подозрений, было ясным и немного скучающим.

— Вы можете идти домой, мистер и миссис Дурсль, — сказал он, даже не поднимая глаз от бумаг, которые он держал в руках. — Все улажено.

— Как — улажено? — взорвалась Петунья, ее паника вернулась, но уже без вчерашней истерики. — А наш сын? А протоколы? А…

Она запнулась. Она хотела сказать «второй мальчик», но слово застряло в горле. Внезапно эта мысль показалась ей совершенно абсурдной, выдуманной от стресса.

— Ваш сын нашелся, мэм, — монотонно произнес офицер, словно зачитывал сводку погоды. — Его нашла в Лондоне одна леди, подруга семьи, и уже везет его домой. Все в полном порядке. Оказалось, простое недоразумение. Никакого дела не было. Вам, должно быть, все это приснилось от переживаний.

Все вопросы, все страхи, все несостыковки рассыпались, как сухой песок. Протоколов на столе не было. Папки с их делом, которую они видели вчера, — тоже. Словно вчерашнего вечера, полного страха и допросов, просто не существовало.

А в это время в глубине служебного коридора, в неприметном кабинете, человек в длинной мантии цвета мха аккуратно сжег кончиком палочки несколько страниц из блокнота констебля Перкинса. Затем он вложил официальный рапорт с гербом Министерства Магии в тонкий кожаный портфель, кивнул невидимому собеседнику, который только что закончил стирать записи из главного полицейского компьютера, и оба они растворились в утренней суете, оставив после себя лишь легкий запах розовых духов и идеально чистое делопроизводство.

* * *

Я покинул Косой переулок с чувством глубокого удовлетворения. Триумфатор! Да, это было подходящее слово для описания меня. Моя дерзкая вылазка увенчалась успехом, превзошедшим все мои самые смелые ожидания. В моей сумке, помимо учебников, лежала карта этого волшебного анклава и, самое главное, палочка. Этого пласта информации хватит, чтобы точно освоить имеющиеся заклинания. Уже сейчас с лихвой хватало на «Футляр с исцеляющими зельями». Я мог бы активировать его и прямо сейчас, одним мысленным усилием. Но не спешил. Этот момент, момент первого настоящего обретения силы я хотел оттянуть, посмаковать, как бокал редкого вина.

Все основные точки интереса были пройдены. Бродить дальше по Косому переулку, не имея в кармане ни сикля, было бессмысленно. И здесь передо мной остро встал вопрос о личных средствах. Деньги Вернона — это ненадежный и конечный ресурс. Мне нужен был собственный, независимый источник дохода. Идея была простой — комната Дадли была завалена десятками, если не сотнями, подарков, которыми его задаривали на протяжении одиннадцати лет. Игрушки, приставки, спортивный инвентарь… большая часть этого хлама была либо сломана, либо заброшена. Для меня это, по сути, были бесполезные пылесборники. Но для других магловских детей… возможно, это было целое состояние. Продать все это барахло на какой-нибудь местной барахолке или через объявления в газете? Довольно любопытная идея. Да, пожалуй, я ей воспользуюсь.

Я огляделся. За те несколько часов, что я провел в переулке, мир снаружи успел погрузиться в ночь. Конец ноября ясно давал понять, что день — это лишь короткая передышка перед долгим царством тьмы. К семи вечера на улице было темно, как в полночь. Паб тоже изменился. Утром он был почти пуст, а сейчас гудел. Посетителей стало в разы больше, и каждый из них выглядел еще более экстравагантно, чем предыдущий. Ведьмы в остроконечных шляпах о чем-то хихикали в углу, старый волшебник с бородой до пояса играл с камушками сам с собой, а у стойки стоял нервный, заикающийся мужчина в нелепом сиреневом тюрбане. Он перед кем-то заискивал, бормотал что-то неразборчивое и постоянно дергался. Вроде бы он и смотрел в другую сторону, направив ко мне свой затылок, но у меня возникло жуткое ощущение, что у него и там, под тканью, есть глаза.

— О, молодой человек! — раздался знакомый шамкающий голос. Бармен Том, с которым я имел честь общаться утром, заметил меня. — Ну как, нашлись твои родители?

Я подошел к стойке, стараясь не смотреть в сторону человека в тюрбане.

— Да, благодарю за участие, — ответил я с самой любезной из своих аристократических улыбок. — Родители нашлись. Они были так тронуты вашей заботой, что просили передать вам наилучшие пожелания. И пожелания карьерного роста.

— Оу, правда? — просиял старик.

— Чистейшая, — заверил я его. — Прямо вертикального. Шесть футов вниз, в уютную яму, удобно приправленную свежей землей.

На эту мою очевидно издевательскую тираду обратили внимание многие. Кто-то из волшебников за соседним столиком громко заржал. Кто-то хрюкнул в свою кружку с пивом. Том же просто замер, его беззубый рот приоткрылся в недоумении. Кажется, до него начало доходить, что я не просто потерявшийся мальчик.

Пора было уходить.

Не дожидаясь ответа бармена, я вежливо кивнул, развернулся и решительным шагом направился к выходу.

Дверь с тихим скрипом захлопнулась за моей спиной — и мир резко изменился. Уютная, пропитанная магией тишина таверны сменилась сырой, промозглой реальностью вечернего Лондона. Узкая улочка Чаринг-Кросс-роуд встретила меня запахом выхлопных газов, жареной рыбы из соседней забегаловки и усталым гулом машин.

Я не успел сделать и трех шагов, как из тени под навесом книжного магазина выдвинулась стайка подростков. Человек пять. Грязные кроссовки, потертые куртки-бомберы, бритые виски и наглые, голодные улыбки. Настоящие дети улицы, с тем особым лондонским акцентом, который резал ухо.

— Эй, малой, — сказал один, высокий и щуплый, с бегающими глазками. — Чего один гуляешь в такое время? Деньжат подкинь и вали своей дорогой.

Н-да. Эти магловские хулиганы были ничуть не лучше, чем банда Пирса Полкиса, но во взгляде у них была реальная хищная злоба. Уже не похоже на школьную браваду.

Другой — рыжий, с татуировкой на шее — сделал шаг ко мне.

— Сумку гони, — рявкнул он. — Чё у тебя там? Книжки? Продадим, на выпивку хватит.

Они начали смыкать кольцо. Я попятился и уперся спиной в холодную кирпичную стену. Внутри вскипела смесь страха и гнева. Какая ирония! Я, Вайлент Гераника, только что заключивший магический контракт и держащий в кармане артефакт, способный перекроить плоть, снова оказался в роли жирного мальчика для битья.

— Я сказал — гони! — третий, с выбитым передним зубом, протянул ко мне свою грязную руку.

И тут что-то внутри меня сломалось. Ненависть к текущей беспомощности, ярость на это убогое, слабое тело, адреналин — все это смешалось в один раскаленный сгусток. Я сжал кулаки, готовясь вступить в драку. Но сделал это так, что ногти впились в ладони, и вся моя фрустрация выплеснулась наружу неконтролируемым импульсом.

Бз-з-з-дзынь!

Старый газовый фонарь на столбе за их спинами взорвался, осыпав всех дождем из раскаленного стекла и искр. Подростки в ужасе отшатнулись, прикрывая головы и матерясь.

— Вот чёрт! — выкрикнул рыжий. — Что за хрень?!

Мгновение повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь шипением газа из разбитого фонаря. И вдруг из глубины улицы раздался четкий, размеренный стук каблуков.

В туманной дымке света от соседнего магазина появилась высокая женская фигура в строгом, изумрудно-зеленом плаще. На ее голове была остроконечная шляпа, а лицо, с тонкими, поджатыми губами и квадратными очками, не выражало ничего, кроме ледяного неодобрения.

— Достаточно, — голос ее разнесся по улочке, как удар колокола. Он не был громким, но в нем была такая властность, что хулиганы замерли.

Они шарахнулись от нее, как мыши от кошки. Двое тут же бросились наутек. Остальные замялись, но под ее стальным взглядом и их храбрость испарилась.

— Проваливайте, — сказала она тихо, но так, что у меня по спине пробежал холодок.

Толпа растворилась в тенях, словно ее и не было.

Женщина подошла ко мне.

— Мистер Дурсль, — произнесла она, ее голос был точным и выверенным, как формула заклинания. — Вы, кажется, слишком поспешно решили освоить самостоятельность. Но, как я вижу, магия в вас все же не спит.

Минерва Макгонагалл поправила очки и бросила строгий взгляд на обломки фонаря.

— Боюсь, нам с вами предстоит очень серьезный разговор…

Она хотела сказать что-то еще, но ее прервал громкий возглас, донесшийся с конца улицы.

— Эй! Вот же он!

И к нам, тяжело топая, спешили два полицейских. Те самые, которых я видел на вокзале.

— Парень! Мистер Дадли Дурсль! — крикнул старший. — С вами все в порядке? Эта дама вам не докучает?

Он подозрительно посмотрел на Макгонагалл, на ее странную одежду.

— Мэм, прошу, отойдите от ребенка. Сегодня днем поступило заявление о его пропаже.

Пам-пам-пам. Видимо, сильно задержался.

— Все в порядке, сэр, — постарался я говорить ровно. — Просто… я… немного заблудился.

— Заблудились, говорите? — констебль скрестил руки на груди. — И не сообщили родителям? Они, между прочим, с ума сходят от беспокойства.

— Э-э… я думал, они знают, что я с учителем, — пролепетал я, понимая, как жалко это звучит.

— Учитель… — вздохнул сержант. — Так, значит, вы все-таки были один. Ох-хо-хо… Серьезная ситуация, молодой человек.

Минерва Макгонагалл сделала шаг вперед, ее фигура излучала несокрушимый авторитет.

— Офицеры, боюсь, произошло недоразумение, — ее голос был спокоен и властен. — Дадли находился под моим присмотром. Я его… частный репетитор. Мы немного задержались в библиотеке, и его родители, видимо, разволновались. Все в полном порядке.

Полицейские переглянулись. Они были сбиты с толку. С одной стороны — заявление о пропаже. С другой — эта строгая, внушающая доверие леди.

— А вы… — офицер снова посмотрел на меня. — Вы не пострадали? Те парни вас не обидели?

— Нет, сэр. Абсолютно все в порядке, — ответил я, уже более уверенно.

Сержант потер переносицу. Он явно хотел поскорее закрыть это дело.

— Ладно, мэм, — сказал он, обращаясь к Макгонагалл. — Полагаю, вы берете на себя ответственность доставить юношу домой?

— Разумеется, — холодно кивнула Минерва. — Я как раз собиралась это сделать.

— Ну что ж… — сержант махнул рукой. — Тогда отправляйтесь. Только — слышите меня, мальчик? — он строго посмотрел на меня. — В следующий раз сообщайте родителям о своих планах. Понятно?

— Да, сэр. Понятно, сэр, — отрапортовал я.

Полицейские, что-то ворча себе под нос, удалились. Я остался наедине со своей спасительницей.

— Что ж, мистер Дурсль, — произнесла Макгонагалл, когда шаги полицейских затихли. — Полагаю, нам пора. Ваши родители ждут.

Она не стала читать мне нотаций. Не стала расспрашивать. Просто взяла меня за плечо своей сильной, сухой рукой и повела в ближайший темный переулок.

— Держитесь крепче, — скомандовала она и вытащила свою волшебную палочку.

УАУ!

В следующий миг мир вокруг меня сжался и вытянулся с оглушительным ХЛОПКОМ. Ощущение было такое, будто меня протащили через резиновую трубку. Когда все закончилось, мы стояли уже не в Лондоне, а на знакомой, тихой и до тошноты нормальной Тисовой улице, прямо перед домом номер четыре. Почти мгновенное перемещение!

[+10 ОЗ: Получен практический опыт перемещения (аппарация).]

[Текущий баланс: 150 ОЗ.]

Мы молча подошли к двери и все это время Макгонагалл не отпускала моего плеча, что очень напоминало конвой. Всю дорогу я чувствовал на себе ее пристальный взгляд.

Да я и сам оценивал ее. Ее сила была не такой дикой, как у Хагрида. Она была собранной, отточенной, создавала впечатление настоящего боевого мага. И она изучала меня так же, как и я ее. Пыталась понять, кто я. Что я.

— Я не буду заходить, — сказала женщина. — Объясняться с вашими родителями — это ваша задача. Уверена, вы с ней справитесь.

Она отпустила мое плечо. Но прежде чем уйти, она наклонилась и посмотрела мне прямо в глаза.

— Два письма за один день. От двух самых уважаемых торговцев Косого переулка. Оба — о вас, мистер Дурсль. Вы наделали много шума.

Я молчал.

— Мы с вами еще поговорим. После Рождества, когда ваш кузен будет дома. Будьте уверены.