Меня скукожило. Причем весьма заметно. Я, и без того выглядящий сущим ребенком (не смейте напоминать про мои одиннадцать лет), стал больше похож на дальнего родственника гоблина. Ну, или профессора Флитвика. А все почему? А дело, как ни странно, было в приматах.

В книжке, подаренной мне аврором, наряду с описаниями драконов и гиппогрифов, была отдельная категория, посвященная обычной, немагической фауне. И там, в разделе про приматов (якобы прародителей человеческой расы — какой фарс! Мы, маги, всегда считали себя божественными детьми), я наткнулся на интересный факт. Информация о том, почему обезьяны, при куда меньших габаритах, в несколько раз сильнее взрослого человека. Удивительно же!

Все дело, как оказалось, было не в объеме мускулатуры, а в ее внутреннем строении. У людей мышцы эволюционно устроены для выносливости и поразительной точности движений — длинные волокна, преобладание медленно сокращающихся волокон, обеспечивающих контроль и плавность движений. А у обезьян все было иначе: их мышечная ткань состояла преимущественно из коротких, быстрых волокон, способных высвободить колоссальную энергию в одно мгновение. Их мышцы не тратили силы на удержание вертикальной осанки, на сложное равновесие, на тонкие движения пальцев. Потому-то они и могли не напрягаясь, взобраться на дерево или разорвать в клочья… да что угодно, когда человек не оставил бы даже царапины.

И вот я задумался. Если основа грубой силы в плотности и мгновенной активации мышечных волокон, то, по сути, чтобы стать физически сильным, мне не требовалось наращивать массу. Мне нужно было ее сжать. Изменить саму структуру своих мышц.

Увы, объема для такого маневра в моем еще детском теле было не так уж и много (и это, пожалуй, придется исправлять жестокой диетой и тренировками), поэтому пришлось пожертвовать ростом.

Но усиление мышц я все-таки произвел. Точнее, попытался. Да и то не везде. Сердце и жизненно важные внутренние органы я, разумеется, трогать не рискнул. Сначала — теория.

Я снова достал толстые тома по анатомии, и погрузился в изучение. Мышечные волокна, актин, миозин, саркомеры… Я должен был понять, как именно изменить структуру на клеточном уровне, чтобы это не привело к полному отказу системы. Когда теоретическая модель в моей голове стала более-менее ясной, я начал. С правой руки.

Наложив на себя обезболивающие чары, сосредоточился. Представлял не просто «сильную руку», а сам процесс: как длинные, эластичные волокна в моих бицепсах и трицепсах укорачиваются, уплотняются, как увеличивается количество миофибрилл, как меняется сама структура саркоплазматической сети.

Процесс был… неприятным. Даже сквозь пелену обезболивания я чувствовал, как ткани моего тела корчатся, перестраиваются, как мышцы буквально воюют сами с собой…

Затем я перешел к ногам, к мышцам кора — ко всему, что участвует в передвижении и поддержании баланса.

В тот момент, когда трансформация завершилась, почувствовал, как сухожилия будто туже натянулись, прижавшись ближе к костям, как мышцы стали короче, плотнее, упруже. Визуального изменения почти не было, я лишь чуть осел, стал ниже на пару дюймов. Но движения стали совершенно другими.

Я никогда не испытывал особого пиетета перед полумагами, которые сочетали искусство воина с применением толики магии, но эта новообретенная физическая мощь добавила мне уверенности. Кратно.

Однако… были и свои минусы. Не зря же природа сделала строение мышц у человека именно таким. Уже через полчаса жизни в измененном теле я начал ощущать последствия.

Во-первых, пострадала мелкая моторика. Мои пальцы, теперь приводимые в движение короткими и резкими мышечными волокнами, потеряли свою прежнюю точность. Попытка написать что-то пером превратилась не увенчалась успехом — буквы выходили корявыми, рваными, словно я писал левой ногой!

Во-вторых, равновесие. Тело теперь реагировало слишком резко, слишком импульсивно. Приходилось постоянно концентрироваться, чтобы просто стоять прямо, не покачиваясь. То и дело хотелось сгорбиться, будто макака на колдографии.

Да даже дыхание изменилось! Мышцы груди и живота стянулись настолько плотно, что каждый вдох стал поверхностным, неглубоким. Сердце забилось быстрее, будто пытаясь компенсировать нехватку кислорода, и от этого тело постоянно находилось в состоянии боевой готовности — а это чувство очень неприятное и изматывающее. А вдобавок ко всему, когда действие обезболивающего заклинания истекло, все тело пронзила тупая, ноющая боль. Мышцы, насильно сжатые и переформированные, тянули связки, а суставы начали скрипеть при каждом движении…

Так что о таком изменении на постоянной основе не могло быть и речи. По крайней мере, не на таком поверхностном уровне.

Однако изыскания на этом не закончились. Можно же было не с такой силой сжимать и менять структуру мышц. Я начал экспериментировать, постепенно ослабляя трансформацию, пока не дошел до состояния, при котором не терялась эффективность привычных действий, но заметно вырастала физическая сила. Идея сделать из себя гибрид, взяв лучшее от природного и созидательного звучала… интересно.

Тему других своих возможных изменений я тоже кратко осмотрел и изучил. Если физически я теперь знал, каким образом можно усилиться, а мозг и внутренние органы я менять пока не рисковал, то оставалось восприятие. Хм…

Еще несколько часов чтений вывели меня на следующие выводы.

Чтобы глаз видел дальше, нужно было изменить форму и плотность хрусталика, а также чувствительность сетчатки. В человеческом глазе фокусировка происходит за счет микродвижений ресничной мышцы, изменяющей кривизну хрусталика, но диапазон этого изменения ограничен. Если бы я мог сделать хрусталик более гибким, а ресничную мышцу — сильнее и точнее, то фокусное расстояние глаза можно было бы варьировать почти как у… ам. Бинокля. Или телескопа. Хотя звезды бы я не увидел, но видеть четко на километры вдаль и тут же переводить взгляд на ближайший предмет могло получиться.

Для восприятия других спектров — тепла, ультрафиолета, инфракрасного — понадобилось бы изменить сам состав фоторецепторов в сетчатке. Сейчас у меня (да и у людей в целом) три типа колбочек, реагирующих на красный, зеленый и синий цвета. Добавив еще один тип, чувствительный к другим длинам волн, можно было бы буквально «видеть» температуру или магическое излучение предметов. Проблема была лишь в том, что мой мозг не был готов интерпретировать такие сигналы. Пришлось бы буквально «переучивать» собственное восприятие, а это… проблема.

С ушами ситуация подобная. Чтобы слышать больше, нужно было изменить структуру улитки внутреннего уха — сделать ее длиннее или плотнее заселить волосковыми клетками. Тогда можно было бы улавливать и инфразвук, и ультразвук. Но был нюанс: чем выше чувствительность, тем больше фоновый шум. Мозг начал бы получать лавину сигналов, различать которые без долгой тренировки стало бы невозможно. Пришлось бы учиться буквально фильтровать мир.

С обонянием все было проще и, одновременно, интереснее. Достаточно было в несколько раз увеличить количество обонятельных рецепторов. Но, честно говоря, перспектива различать запах пота другого человека за милю от меня не сильно радовала… Но ситуативно, быть может…

Нет.

Так же и с осязанием. Чтобы усилить чувствительность кожи, нужно было увеличить плотность рецепторов давления, температуры и боли. Но для чего мне это? Наоборот ведь, можно избавиться от постоянного каста на себя обезболивающих заклятий, и с помощью Подменыша отключать рецепторы… Так и запишем.

Итак, подводя итоги, я сделал вывод: большая часть таких усилений была мне не нужна на постоянной основе — слишком тяжело было бы адаптироваться. Однако, как возможность мгновенного усиления тела в какой-то экстренной ситуации — вполне себе.

Из текущего я лишь оставил легкое усиление мышц, из-за которого мой рост сократился на четыре сантиметра, и немного потренировался с усилением восприятия, чтобы иметь хотя бы представление, как это делать в критический момент. Хотелось бы, конечно, простого — отрастить себе крылья и вспорхнуть в небо. Но, увы, размах моих крыльев должен был бы составлять метра три-четыре, кости пришлось бы переконструировать, сделав их полыми, а чтобы они выдержали хотя бы мой собственный вес, пришлось бы дополнительно изменять всю анатомию… Так что не очень хорошая идея. Я менял только то, что можно было изменить без фатальных последствий.

Может быть, конечно, моя внутренняя сущность анимага и была бы какой-нибудь птицей, что позволило бы мне трансформироваться без сохранения массы, но это довольно сложный ритуал, который точно не проведу за пару дней.

И по итогам этой игры в пластилиновое тело, Система наградила меня целыми шестьюдесятью Очками Знаний. И полным физическим истощением, хах. Под конец вечера я даже встать нормально не мог — настолько было измотано мое тело. Кстати, впервые. До этого таких нагрузок я еще не получал.

* * *

Наступил седьмой, последний день тренировок. Я уже достаточно сносно чувствовал себя со своими биоусилениями, иногда даже очень органично используя новообретенные способности, что сохраняло драгоценные мгновения в важные моменты. Даже простая скорость, с которой я теперь мог поднять палочку, даровала мне лишнюю долю секунды на начало боя. Глупо, мелочно, но результаты от этого есть.

Вот, например… Меня начали ставить в пары с третьекурсниками. И вот, в спарринге с Седриком, он неожиданно выкрикивает «Инкарцероус!». С кончика его палочки срывается не одна, а на удивление много мелких плетей и веревок. Они сковывают и растаскивают в стороны обломки моего мусорного щита, пробиваются вперед и, казалось бы, непреодолимыми путами обвивают мои руки и ноги.

Но мышцы-то теперь сильнее! Под натиском меня-обезьяны, как я в шутку себя прозвал, эти веревки, рассчитанные Седриком на силу обычного одиннадцатилетнего мальчика, сдались за считанные мгновения, лопнув с тихим треском.

Таких мелких примеров, даже просто в жизни, становилось все больше. Где-то подсмотреть, что происходит в дальнем конце коридора, благодаря усиленному зрению. Что-то услышать из разговора в соседней комнате, благодаря обостренному слуху. Определить по едва уловимому запаху, что за углом меня может ждать (причем у некоторых заклинаний есть запах, так что и можно предположить, что было задействовано). Рассмотреть летящую на горизонте сову и прочитать надпись адресата на свитке в ее лапке… Все эти чувства так опьяняли! Это было чертовски круто.

И вот, настало четырнадцатое июня. На следующий день нас ждало отправление.

Вечером, в последний день перед отъездом, атмосфера в Большом зале была… иной. Не праздной. Мистер Филч, ворча и причитая, командовал отрядом самомоющих швабр, которые с усердием драили полы (что странно, ведь он сквиб, так что образ управленца тряпками — только образ). А в добавок к этому еще где-то над потолком летали пара шпателей, латая дыры в облицовке стен замка. Школа, освобожденная от учеников, переживала летний ремонт, и эта мирная, бытовая анархия создавала причудливый контраст с нашим напряженным ожиданием.

Нас было всего двенадцать — небольшая делегация, которой предстояло защищать честь Хогвартса, — и мы сидели за одним, длинным столом с преподавателями. Когда с едой было покончено, и на столах появились десерты, со своего места поднялся директор.

— Дорогие мои ученики, — начал он. — Завтра вам предстоит не просто путешествие. Вам предстоит стать частью древней и, я надеюсь, возрождающейся традиции. Летние дуэльные состязания — это куда больше, чем просто турнир. В былые времена это несло в себе ритуал обмена знаниями, демонстрации не только силы, но и мудрости, и, что самое важное, — укрепления уз дружбы и взаимопонимания между волшебниками разных народов.

Он сделал паузу, обводя нас взглядом, в котором смешались и отеческая гордость, и тень затаенной тревоги.

— Вы едете в Дурмстранг не как представители своих факультетов, — продолжил он. — На время этого путешествия забудьте о соперничестве между львами, змеями, орлами и барсуками. Вы едете туда как ученики Хогвартса. Как единая команда. Я хочу, чтобы вы помнили об этом каждую минуту. Поддерживайте друг друга. Не только на арене, но и за ее пределами. Учитесь друг у друга. Делитесь своими сильными сторонами и помогайте преодолевать слабые. Вы — лицо нашей школы.

Его взгляд стал серьезнее.

— Дурмстранг — это не Хогвартс. Там иные традиции, иные взгляды на магию. Вы столкнетесь с волшебниками, чье мастерство оттачивалось в совершенно других условиях. Не судите их поспешно. Проявите уважение к их культуре, но не забывайте о своей. Помните, что истинная сила волшебника в широте его кругозора и глубине его сердца.

Он лукаво улыбнулся.

— Я не прошу вас победить любой ценой. Я прошу вас показать, чему учат в Хогвартсе. Покажите им нашу отвагу, наш ум, нашу верность и, да, наше хитроумие. И, что бы ни случилось, не посрамите честь нашей школы. Я верю в каждого из вас.

Он одарил нас последним теплым взглядом и, не дожидаясь ответа, удалился.

Да и между собой мы никак не комментировали сказанное. Каждый был в своих мыслях.

На следующее утро мы собрались в вестибюле. Под конвоем авроров Тонкс и Кингсли, а также профессоров Флитвика и, к моему удивлению, Снейпа, мы вышли во двор. Там, на лужайке, нас уже ждал… Корнелиус Фадж, сам министр магии. И вид у него был крайне самодовольный.

— А, вот и наши юные чемпионы! — воскликнул он, разводя руки для объятий. — Прекрасно, просто прекрасно! Министерство магии гордится вами. Вы — будущее нашей страны.

Под его торжественные, но пустые речи и щелчки фотоаппаратов (видимо, для «Ежедневного Пророка») нас подвели к старому, ржавому сапогу, стоявшему на небольшом постаменте.

— Это ваш первый портал, — тихо пояснила Тонкс, пока Фадж продолжал свою тираду. — Он доставит нас в специальный сектор Министерства.

— Почему не сразу в Дурмстранг? — шепотом спросил я.

— Безопасность, — так же тихо ответил Кингсли. — Международный портал находится под строжайшим контролем в Отделе международного магического сотрудничества. Никто не может воспользоваться им, минуя Министерство.

— А теперь, господа, дамы, — скомандовал Флитвик, — по моей команде, все касаемся портала.

По команде мы все одновременно коснулись старого сапога. Я схватился за шнурок.

Мир дернулся. Меня будто зацепило невидимым крюком за пупок и с неимоверной силой потащило вперед, сквозь вихрь цветов и звуков. Это было куда интенсивнее, чем аппарация с Тонкс. Через несколько секунд нас с такой же силой вышвырнуло из этого вихря, и мы, спотыкаясь, приземлились на холодный мраморный пол.

Мы оказались в длинном, тускло освещенном зале. Вдоль стен стояли ряды каминов, из которых то и дело с зеленым пламенем появлялись и исчезали волшебники.

— Отдел магического транспорта, — пояснил Кингсли. — Международный портал в том конце.

Нас провели через несколько коридоров, и, наконец, мы оказались перед массивной дубовой дверью с золотой табличкой: «Международный портал. Только для авторизованного персонала».

Внутри, в центре круглой комнаты, на высоком обсидиановом постаменте парил в воздухе светящийся, переливающийся цветами шар.

— Вот он, — с благоговением прошептала Гермиона.

— Всем приготовиться, — скомандовал Флитвик. — Держитесь крепче. Это будет… необычно.

Мы все одновременно коснулись шара.

И мир исчез.

Это было не похоже ни на аппарацию, ни на предыдущий портал. Не было ни чувства сжатия, ни вихря цветов. Была лишь абсолютная… темнота и тишина. Я не чувствовал своего тела. Я не чувствовал ничего. Я просто… был.

И в этой пустоте, в этой темноте, я увидел их.

Они появились из ниоткуда. Темные, бесформенные сущности, сотканные из самого мрака. У них не было глаз, но я чувствовал на себе их ледяные, голодные взгляды. Они скользили вокруг нас, не касаясь, но само их присутствие высасывало тепло, высасывало свет, высасывало саму надежду.

А затем тьма схлопнулась, и нас с силой вышвырнуло в реальность.

Я рухнул на колени, тяжело дыша, пытаясь отогнать ледяной ужас, который все еще сковывал мои легкие. Я был… где-то. В огромном, мрачном зале, выложенном из черного камня. Высоко под сводчатым потолком горели тусклые, зеленоватые факелы. Вдоль стен стояли статуи грозных, бородатых воинов с топорами наперевес. Дурмстранг.

Я поднял голову и понял, что я один. Точнее, не совсем. Вокруг меня, образуя плотное кольцо, стояли трое взрослых, высоких мужчин в тяжелых, подбитых мехом мантиях. Их лица были суровы, а в глазах, смотревших на меня сверху вниз, не было и тени гостеприимства. В их руках были палочки, и кончики этих палочек были направлены прямо на меня.

И, судя по испуганным, сдавленным крикам, которые донеслись с разных концов зала, каждый из нас оказался в точно таком же положении.