Вернон Дурсль, багровый от негодования уже вторую неделю кряду, нависал над своей тарелкой, словно бык над красной тряпкой. Тряпкой в данном случае выступал одинокий лист салата, пара кружков огурца и половинка вареного яйца. Я должен был отдать ему должное — «отец» держался честно… и долго. За эти недели лицо Вернона немного вытянулось, второй подбородок стал менее выраженным, а живот перестал напоминать туго набитый мешок. Но вместе с весом уходило и его благодушие. Он становился злее, раздражительнее, и сегодня чаша его терпения, очевидно, переполнилась.
— Петунья! — прорычал он, тыча вилкой в несчастный огурец. — Я все понимаю! Наш мальчик решил заняться этой… чертовой благотворительностью калорий в унитаз! Его дело! Но я в этом участвовать не собираюсь! Мужику, — он стукнул себя кулаком в необъятную грудь, — нужен нормальный завтрак! Мясо! Яйца! Масло! А не эта… эта зелень для кроликов!
Петунья, сидевшая напротив, презрительно фыркнула, поджав свои тонкие губы, но возразить не решилась. Власть в этом доме медленно, но верно перетекала от Вернона ко мне, но старые привычки умирали долго.
— Колбасы у нас в достатке! — не унимался Вернон. — Или ты, Пет, на днях русские корни в себе открыла, решила устроить и нам перестройку?!
Со злости он схватил пульт и с силой нажал на кнопку. Маленький телевизор в углу кухни, который обычно транслировал утренние новости, зашипел помехами и выдал кадр с очередной анимацией. Рыжеволосый юноша с металлическими иглами на лице парил в небесах над городом. А зловещий, лишенный эмоций голос за кадром произнес:
«Почувствуй боль. Поразмышляй о боли. Прими боль. Познай боль. Тот, кто не знает боли, не может постичь истинный покой. Я никогда не забуду боль Яхико. И теперь… мир познает боль».
А затем, после драматической паузы, голос выкрикнул два слова, от которых даже у меня по спине пробежал холодок.
«ШИНРА ТЕНСЕЙ!»
Ух! Очень эпатажно.
Я вздрогнул, едва не подавившись своей овсянкой. Вот оно. Снова. Еще одно подтверждение тому, что либо она всеведущий оракул, либо самый изощренный шутник во вселенной. «Мир познает боль». Очень смешно, учитывая, какую боль сейчас испытывал желудок Вернона Дурсля.
Ну что ж, если мир должен познать боль, я буду его проповедником.
Я аккуратно положил ложку, промокнул губы салфеткой и вышел на кухню из столовой. Моя пижама, хоть и была простой хлопковой, сидела на мне уже не так туго. Я запахнул ее, словно это был двубортный сюртук, и одарил «отца» тонкой, почти любезной улыбкой, в которой, однако, плескался яд.
— Папа, — произнес я мягко, но отчетливо. Тишина, повисшая после моего появления, стала еще гуще. — Позволю себе внести маленькую поправку в вашу утреннюю тираду.
Вернон уставился на меня, его маленькие глазки сузились.
— Поправку?
— Именно. Видите ли, вы сетуете на отсутствие колбасы, в то время как наша страна, — я сделал небольшую паузу, обводя взглядом их ошарашенные лица, — переживает не лучшие времена. Рецессия, папа. Заводы останавливаются, безработица растет, фунт лихорадит на бирже. А топливо? Вы заметили, как подорожал бензин? И все это — во имя войны. Далеко отсюда, под чужим, палящим солнцем, наши солдаты рискуют своими жизнями. Вся Британия вынуждена затянуть пояса, чтобы остаться великой державой. А вы считаете преступлением против человечества пропустить пару завтраков с колбасой?
Меня коробило от его эгоизма. Это была психология не аристократа, даже не зажиточного купца. Он думал и вел себя как мелкий лавочника, чей мир ограничен стенами его дома и содержимым его тарелки! В моем мире аристократы тоже жили в роскоши. Но мы знали, что наше благосостояние напрямую зависит от благосостояния нашего народа. Мудрый правитель делится с подданными в голодные годы, чтобы они не подняли его на вилы в сытые. А этот… Вернон был готов объедать собственных солдат, лишь бы его брюхо было довольно. Лицемерный, тупой эгоист.
Батя нахмурился так, что его брови сошлись на переносице. Он побагровел еще сильнее, готовясь взорваться. И наконец, рявкнул, выдав квинтэссенцию своего мировоззрения:
— Да хоть бы эти арабы с русскими там сцепились, лишь бы мою колбасу не трогали!
Я печально склонил голову, словно разговаривал с неразумным дитя.
— Разумеется, папа. Ваша колбаса — это, без сомнения, краеугольный камень британской геополитики. Но позвольте заметить, если уж вы не хотите, чтобы в один прекрасный день ваш собственный жир пришлось пустить на ее производство, возможно, стоит позволить себе пару лишних листиков салата.
Он хотел возразить, но слова застряли в горле. Я задел не только его аппетит, но и гордость, его ощущение важности, его примитивное понимание мира. Но пусть не переживает, ему в таком токсичном обществе со мной жить еще долго.
Петунья тихонько зажмурилась, словно боясь смотреть на это интеллектуальное избиение.
Я прошел мимо них, взял с тарелки яблоко и направился к выходу.
И тут, в этой звенящей тишине, раздался стук в окно.
Когтистая лапка совы скреблась по стеклу. В ее клюве было зажато письмо с гербом Хогвартса.
— Опять эта… тварь! — прошипела Петунья, отшатнувшись от окна, словно увидела призрака.
Вернон, все еще не оправившийся от моего словесного выпада, лишь гневно засопел, бросая на сову взгляды.
Я же, сохраняя внешнее спокойствие, подошел к окну, открыл его и принял письмо. Сова благодарно ухнула и улетела, оставив меня с очередным посланием из другого мира.
— С кем это ты, Дадличечка, заимел привычку переписываться? — голос Петуньи был полон ядовитого подозрения. — Неужели с этим… отродьем? С твоим кузеном? Смотри, не заразись его придурковатостью!
Я медленно повернулся к ней.
— Мама, — произнес я ровным тоном. — Гарри — мой кузен. Мне не хотелось бы прослыть в его глазах все той же свиньей и заново получить себе хвост или, что хуже, пятачок. Да и интересно же знать что-то из первых рук, понять, чем тот живет, как дышит, не жить в страхе и невежестве. Вам, возможно, стоит попробовать то же самое.
Не дожидаясь ответа, я развернулся и ушел в свою комнату, оставив их переваривать мою очередную дерзость. Они привыкли потакать мне. И теперь я использовал эту привычку, чтобы заставить их потакать моей новой личности.
Заперев дверь, я развернул пергамент. Наша переписка с Гарри превратилась в методичную работу по сбору данных. Для себя, как любитель аналогий, я решил: я — паук, а он — муха, которая, сама того не ведая, приносит в мою паутину крупицы бесценной информации.
В этот раз мое письмо было полно наивных вопросов. «А что такое квиббл? Ты упоминал его, это какое-то заклинание? А почему нельзя колдовать летом? А что такое маглы? Вы так называете обычных людей, да?».
И Гарри отвечал. Его письма были все еще немного настороженными, но с каждым разом в них появлялось все больше деталей. Он был как ребенок, которому подарили новую, удивительную игрушку, и ему не терпелось поделиться своей радостью хоть с кем-нибудь. Друзья в Хогвартсе, конечно, были, но они жили в этом мире. Они не могли понять всей глубины его восторга. А я — мог. Точнее, я делал вид, что могу.
«Привет, Дадли, — писал он. — Квибблер — это не заклинание, а журнал такой, его много кто читает. Про летние каникулы — это называется "Надзор", Министерство следит, чтобы мы не колдовали вне школы. Почему — пока не афишируют, но видимо, чтобы не натворили глупостей. А маглы, да, это люди, у которых нет магии. Как дядя Вернон и тетя Петунья. Есть еще сквибы — это когда кто-то рождается в семье волшебников, но сам колдовать не умеет. Это очень грустно, говорят».
[+2 ОЗ: Получена информация о магической прессе («Квибблер»).]
[+2 ОЗ: Получена информация о законодательном ограничении магии («Надзор»).]
[+4 ОЗ: Получена ключевая терминология («магл», «сквиб»).]
[Текущий баланс: 23 ОЗ.]
Восемь очков за одно письмо. Неплохо. Эта переписка в долгосрочной перспективе могла принести мне не один десяток очков, необходимых для разблокировки моих трофеев. Удивительно, как быстро работала почта. За две недели мы успели обменяться уже тремя письмами. Магия, воистину.
Но я понимал, что одной переписки мало. Нужны были и другие источники. И одно место точно стоит проверить…
Городская библиотека Литтл-Уингинга была унылым, пахнущим пылью и тленом местом. Но для меня она стала полем для экспериментов.
Логика была проста. Два мира, магический и немагический, не могут существовать в полной изоляции. Должны быть утечки. Ошибки. Истории, передаваемые из уст в уста, которые со временем превратились в легенды и сказки. Если моя собственная «мать» знала о Хогвартсе, то и другие семьи могли знать. Один рассказал другому, тот — третьему. Информация, искаженная, преувеличенная, но основанная на реальных событиях, должна была где-то осесть.
Я надеялся, что система поможет мне отделить зерна от плевел, реагируя на информацию, если в какой-нибудь книге будет хоть крупица правды о реальной магии. Меня должны будут вознаградить очками.
Я начал с секции фольклора и мифологии. Часами просиживал над пыльными томами, читая о кельтских друидах, скандинавских рунах, средневековых гримуарах. Все это было… близко. Но не то. То были легенды, красивые, захватывающие, но лишенные конкретики. Да и сама система молчала, не начисляя ни одного очка. Видимо, легко отсеивала вымысел, каким бы правдоподобным он ни казался.
Тогда я перешел к оккультизму. Алистер Кроули, «Золотая Заря», ритуальная магия… Еще большее разочарование. Сплошной театр! Психология, обернутая в мистическую мишуру. Попытки немагов дотянуться до того, что им было недоступно, скопировать то, чего они не понимали. Это было даже немного жалко.
Я провел в библиотеке почти неделю, каждый день после школы. Миссис Пинс, пожилая библиотекарша, уже начала смотреть на меня с подозрением. Толстый хулиган Дадли Дурсль, зарывшийся в книги типа ««Энциклопедия колдовства и демонологии» Росселла Хьюмса», — зрелище, способное встревожить кого угодно.
Я уже был готов сдаться. Видимо, здешние контролеры сохраняли статут Секретности на должном уровне. Магический мир был герметично запечатан, не допуская никаких утечек.
Или почти никаких…
В тот день я в последний раз бродил между стеллажами, чувствуя горечь поражения. Мой путь лежал к выходу, мимо детского отдела. Яркие, аляповатые обложки, наивные рисунки. Я скользнул по ним безразличным взглядом и уже почти прошел мимо, как вдруг что-то заставило меня остановиться.
Это была книга. Небольшая, в скромной синей обложке, без кричащих картинок. Она стояла в самом дальнем углу полки, почти невидимая. Название было странным и немного безграмотным: «Были и небыли». Я вытащил ее из чистого любопытства.
Книга была откровенной старой, потрепанной. Открыл ее. На первой странице была простенькая черно-белая иллюстрация — лесная поляна с большим пнем в центре. Под ней — название первой сказки: «Колдун и прыгучий горшок».
«Какая чушь», — подумал я и уже было хотел поставить книгу на место.
Но что-то меня удержало. Что-то в иллюстрации. Я присмотрелся. Мне показалось, или… или линии, изображающие кору пня, на мгновение сдвинулись?
Я моргнул.
Нет, показалось. Обычный рисунок.
Снова посмотрел на обложку. «Были и небыли». Буквы были выведены простым печатным шрифтом. Но когда я наклонил книгу под другим углом, мне почудилось, что на долю секунды они вспыхнули золотым и сложились в совершенно другое название, написанное изящной вязью.
Я потряс головой. «Переутомился. Слишком много пыльных книг».
Уже задвигал книгу обратно на полку, когда взгляд снова упал на первую страницу. И в этот раз я видел это отчетливо.
Пенек на картинке пошевелился! Он на мгновение вырос, превратившись в высокое дерево, а затем снова сжался до исходного размера. Это длилось меньше секунды, но я не мог ошибиться.
Сердце забилось чаще. Я снова посмотрел на название над иллюстрацией. И снова слова закружились, как в калейдоскопе, и на их месте проступило новое, написанное красивым, каллиграфическим почерком: «Сказки Барда Бидля».
И прежде чем я успел до конца осознать, что держу в руках, Гримуар подал голос в моей голове.
[+2 ОЗ: Обнаружен магический артефакт (низкий уровень: маскировочные чары).]
[Текущий баланс: 25 ОЗ.]
Нашел! Я нашел его!
Настоящий магический предмет, спрятанный на виду у всех, в самом неожиданном месте.
Прижал книгу к груди, стараясь унять дрожь. Огляделся по сторонам. Никто ничего не заметил. Для всех это была просто старая детская книжка.
Я подошел к столу миссис Пинс, изображая на лице самое невинное выражение, на какое был способен.
— Миссис Пинс, можно я возьму эту книгу домой? Она… она напомнила мне сказки, которые мама читала в детстве.
Библиотекарша посмотрела на меня поверх очков, затем на книгу.
— «Были и небыли»? Странный выбор, Дадли. Ее уже лет десять никто не брал. Ну, бери, конечно. Только не забудь вернуть через две недели в том же состоянии!
Я едва сдержал триумфальную ухмылку. Честно, был готов и выкрасть ее, но не пришлось.
Запершись в своей комнате, я с благоговением положил книгу на стол. Теперь, когда я знал, что искать, магия была очевидна. Стоило мне провести рукой над обложкой, как простое синее покрытие на мгновение становилось бархатным, а на нем проступало золотое тиснение. Маскировочные чары были слабыми, рассчитанными на то, чтобы отпугнуть невнимательного магла, но не скрыть книгу от того, кто ищет целенаправленно.
Я погрузился в чтение. И это… было удивительно.
С одной стороны, это были обычные детские сказки. Наивные, с простой моралью. О ведьмах, волшебниках, говорящих животных. Но с другой…
Когда я дочитал первую сказку, «Колдун и прыгучий горшок», Гримуар отреагировал.
[+1 ОЗ: Получена информация о бытовом отношении к маглам в магическом сообществе.]
Сказки не были просто выдумкой, скорее аллегориями. Они отражали культуру, предрассудки, историю и моральные ценности волшебников. Эдакий фольклор общества волшебников.
«Фонтан феи Фортуны» — сказка о тщеславии и истинной магии. «Волосатое сердце колдуна» — жуткая притча об опасности отказа от эмоций. «Зайчиха Шутиха и ее пень-зубоскал» — история о глупости и последствиях темной магии. За каждую сказку Гримуар начислял мне по одному-двум очкам, подтверждая, что я на верном пути.
А потом я дошел до последней сказки.
«Сказка о трех братьях».
Она… была словно не для детей. Более мрачная, более философская. Рассказывала о трех братьях, которые обманули саму Смерть и получили от нее три дара: Бузинную палочку, Воскрешающий камень и Мантию-невидимку. Дары Смерти.
[+5 ОЗ: Получена информация о фундаментальном мифе («Дары Смерти»).]
Пять очков. Значит, эта история была особенно важной.
Книга прочитана, баланс достиг 35 ОЗ, но, что важнее, я получил ключ к пониманию менталитета волшебников.
И в момент размышления о сказках и семейных ценностях, которые в них пропагандировались, мой взгляд упал на календарь. Приближался декабрь.
Рождество.
В одной из сказок упоминался зимний праздник, когда семьи собираются вместе у очага. В последнем письме Гарри мельком написал, что скоро Рождественские каникулы, и он, скорее всего, останется в Хогвартсе, потому что «Дурсли его все равно не ждут».
Ну как не ждут? Я жду тебя, Гарри!
Мне ты нужен. Здесь, в этом доме. На моей территории. Со своей волшебной палочкой, со своими учебниками. Мне нужен доступ к твоим вещам, чтобы использовать «Подменыша» … нет, пока не его, пока что у меня не было на него очков.
Чтобы накопить ОЗ. И Рождество было идеальным поводом!
Но для этого нужно согласие Дурслей старших, а это было все равно, что убедить гоблина добровольно отдать свое золото.
— Жаль, что скоро Рождество, — сказал я как бы невзначай, ковыряя вилкой свой салат.
— Жаль? — удивилась Петунья. — Дадличечка, ты же так любишь Рождество! Подарки…
— Подарки — это хорошо, — согласился я. — Но это семейный праздник. А у нас… у нас семья непо-о-о-о-о-о-лная.
Вернон, жевавший куриную ножку, замер.
— Что ты имеешь в виду, сынок?
— Я имею в виду Гарри, — сказал я тихим, печальным голосом. — Он ведь тоже наша семья. А он будет совсем од-и-и-и-ин в своем… замке. Вдали от до-о-о-о-о-ма. В Рождество. ПечальноL.
На кухне повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы в гостиной. Вернон медленно положил вилку. Его лицо начало приобретать знакомый багровый оттенок.
— Ты… ты что, предлагаешь… пригласить этого… сюда… на Рождество?! — прошипел он.
— Не-е-е-е-е-т, что вы, — поспешно сказал я. — Я понимаю, что это невозможно. После всего, что было. Просто… мне его немного жаль. Вот и все.
Я замолчал, бросив семя сомнения в их головы.
Ну давай же, чувство вины, проснись в лицемерах-эгоистах!
Но, увы, не в этот раз.
На следующий день я сделал второй шаг.
— Мам, пап… Я тут подумал. А может, нам на Рождество съездить к тете Мардж? Я так давно не видел ее милых собачек.
Ха-ха, сам Дадли ненавидел тетю Мардж и ее вонючих бульдогов даже больше, чем Гарри.
— К Мардж? — удивилась Петунья. — Но мы же всегда празднуем дома!
— А мне кажется, это будет здорово! Смена обстановки! — с энтузиазмом воскликнул я.
— Мы уедем, отдохнем. А дом… дом можно оставить Гарри. Ну, чтобы он не думал, что мы его совсем выгнали. Он поживет здесь один, спокойно, никому не мешая. Это будет… наш рождественский подарок ему. Что скажете?
В их головах заработали зачатки шестеренок разума и совести. Идея избавиться от Гарри, да еще и выглядеть при этом благородно, была крайне соблазнительной. Но прямого ответа на вопрос так и не последовало.
Финальный удар я нанес через два дня. Подошел к ним вечером, когда они смотрели телевизор. На моем лице было выражение решимости и сыновней любви.
— Папа. Мама, любимые мои. Я все решил, — торжественно объявил я. — Мы не поедем к тете Мардж. И мы пригласим Гарри на Рождество.
— ЧТО?! — в один голос взревели они.
— Да. Потому что мы — Дурсли. И мы лучше них, — сказал я, вкладывая в свой голос всю возможную гордость. — Мы покажем этому мальчишке, что такое настоящая, нормальная, любящая семья. Мы покажем ему, как мы изменились к лучшему. Он приедет в наш дом и увидит наш достаток, наш порядок, наше благородство. Мы примем его с теплотой и любовью, чтобы показать всем, насколько мы благополучная семья. А то уже начинают идти нелепые слухи про то, что мы довели Гарри до психушки и держим его дома в плену…
Я попал в самое сердце их комплекса неполноценности. В их вечное желание быть «нормальными», быть лучше, чем все. Так что приглашение Гарри из уступки и акта агрессии превратилась в демонстрацию превосходства.
Вернон смотрел на меня. Его маленькие глазки блестели.
— А знаешь, сынок… — медленно произнес он. — В этом что-то есть.
В тот же вечер я сел писать очередное письмо Гарри. Оно было полно тепла и предвкушения.
«…и родители сказали, что будут очень рады, если ты приедешь к нам на Рождество. Они очень изменились, Гарри. И я тоже. Я очень хочу, чтобы ты это увидел. Это будет наше первое настоящее семейное Рождество. Пожалуйста, приезжай».