— «Тот, кто заходит в туалет без туалетной бумаги, подобен птице со сломанными крыльями — он уже никогда не взлетит к той синеве, что за пределами комнаты».

К сожалению, это так.

Великий я, аристократ, дуэлянт и, по совместительству, одиннадцатилетний мальчик по имени Дадли Дурсль, с мрачным видом смотрел на пустую картонную втулку, сиротливо висящую на держателе. Голос из «волшебной коробки», которая была даже в туалете, снова оказался пророческим. Уже другой мужчина, с явно выраженными физическими качествами и черными волосами, с вырвиглотным именем Ями Сукехиро, персонаж очередного рисованного эпоса, изрек эту глубокую мудрость, и вот, пожалуйста, — наглядная иллюстрация.

Я уже начинаю подозревать, что это не просто мультфильмы, а сборник завуалированных предсказаний, — подумалось мне, опока я осматривал кафельные стены в поисках спасения. — «Некий артефакт, который образами, схожими с моим родным миром — аристократы, маги, битвы на мечах, — выдает эпиграфы к текущей ситуации. Иронично и весьма изощренно».

— «Туалетная бумага важнее, чем магия. Без магии проживёшь, а без бумаги — нет», — снова молвил эпатажным мужик, словно обращаясь ко мне.

— Ой, не соблазняй, право слово! — крикнул я в экран.

К счастью, цивилизация этого мира предлагала выход даже из таких патовых ситуаций. Неловкий крик в стиле «мама, я застрял», и Петунья, сокрушенно вздыхая, просунула под дверь спасительный рулон. Унизительно.

Ладно, возвращаемся к нашим пегасам.

Письмо Гарри целых два дня никто не забирал — я наблюдал. Курьеры просто брали в руки, видимо, читали адрес отправления и укладывали обратно в ящик. До определенного момента, пока вместо них это не сделала… сова. Случайно заметил в раннее утро, как на столбе с ящиком сидит огромный филин, взирая на меня с немигающим достоинством. Он аккуратно, когтистой лапой открыл почтовый контейнер, взял конверт в клюв, кивнул, словно придворный, принимающий королевский указ, и бесшумно растворился в ночи, оставив после себя одно-единственное перо. Видимо, в знак доказательства.

Как я уже успел понять из обрывков памяти Дадли, совы и филины для них — эдакие курьеры высшего ранга. Почтальоны для элиты. А вот у немагов, кстати, эту роль исполняют люди и, ранее, голуби. Чувствуется разница, да? Между аристократичными лесными хищниками и городскими засранцами. Самопрезентация у здешних магов была на высоте, этого не отнять.

Теперь оставалось ждать. И я был уверен, что ответ придет. Мальчишка, конечно, не доверял мне. Он должен был заподозрить ловушку, возможно, какой-то коварный план старого Дадли, сформированный завистью или страхом, обидой от трансформации в свинку. Но извини, Гарри, я на тебя не в обиде, но завидую страстно! Кузен, выросший в чулане под лестницей, лишенный родительской любви, был хорошей мишенью для манипуляции. Письмо било точно в цель: в его одиночество, в его подсознательное желание иметь семью, в его врожденный героизм, который не позволит ему отказать в «помощи» заблудшему кузену.

Он не примет это сразу, нет. Но будет осторожен. Любопытство, помноженное на надежду — довольно гремучая смесь, особенно для одиннадцатилетнего ребенка. Он ответит. Хотя бы для того, чтобы выяснить, что я задумал.

Но пока я ждал поклевки рыбы, передо мной встала другая, куда более приземленная и оттого еще более раздражающая проблема. Академия Вонингс. Обычная, немагическая школа для мальчиков, куда я должен был отправиться через пару недель.

«Академия… Какая насмешка», — думал я, разглядывая свою новую школьную форму: уродливый бордовый пиджак, оранжевый галстук-удавку и серые брюки, которые едва сходились на необъятном животе этого тела.

В моей прошлой Академии мы носили камзолы из тончайшей шерсти с серебряным шитьем! А на уроках изучали теорию астральных проекций, а не дроби и правописание! Но и это будет не лишним.

Да и, честно говоря, мои знания об этом мире, почерпнутые из памяти Дадли, были поверхностны и полны пробелов. Школа, какой бы примитивной она ни была, — это структурированный источник информации о реалиях мира. О его истории, географии, социальных нормах. И это идеальное место для оттачивания моей маски. Мне нужно было научиться быть не просто Дадли, а улучшенным Дадли.

Все равно как маг я сейчас развиваться не мог. И это была моя главная фрустрация.

* * *

Каждую ночь, после того как я заканчивал изучение интерфейса Гримуара, я пытался колдовать. По-старому. Так, как меня учили с пяти лет.

Садился в тишине, концентрировался, чувствовал, как пробужденные магические каналы наполняются теплой, едва ощутимой энергией. Мана, или ее близкий аналог, была в этом теле. Слабая, нетренированная, но она была. Я мог направлять ее. Я мог проводить внутренние манипуляции: проверять состояние органов, мысленно «сканировать» мышечную ткань, успокаивать бешено колотящееся сердце после очередной порции кошмаров, оставленных в наследство от Дадли. Все это работало. Мой контроль над внутренним миром тела был почти так же хорош, как и раньше.

Но стоило мне попытаться вывести ману за пределы тела… ничего.

Я пытался сотворить простейшее заклинание из своего арсенала — «Светлячок». Невербальное, требующее лишь концентрации и выпуска крошечного сгустка маны, который затем преобразуется в свет. Я представлял его. Я чувствовал, как энергия собирается у меня на кончиках пальцев. Я давал ей команду… и она просто рассеивалась, не в силах преодолеть барьер кожи. Словно я пытался протолкнуть воду через непроницаемую мембрану.

Это сводило с ума. Я пробовал многое — и упрощал плетение, и менял формулу, использовал вербальные команды. Результат был один. То есть, его не было.

Передо мной встало три теории.

Возможно, тело не готово. Вероятно, магические каналы этого мальчишки, хоть и пробуждены, но сейчас слишком слабы и недоразвиты, чтобы выдержать даже минимальную нагрузку. Они идентичны по строению моим старым, нов куда меньшем размере. Может, их нужно «прокачивать», как мышцы тренировками. Если это так, то проблема решаема, но не верилось, что все так просто…

Возможно, на мне стоят ограничения Гримуара. Что если этот вселенский артефакт, даровав мне доступ к своей системе, наложил на меня оковы? Что если он запрещает мне использовать любую магию, которая не была получена через него и не записана во вкладку «Заклинания»? Это было бы логично с точки зрения «испытания». Гримуар не хотел, чтобы я пользовался старым багажом. Он хотел, чтобы я начинал с чистого листа, полностью завися от него. Это… тревожно. Он превращал меня из партнера в раба системы. Хотя, с другой стороны, он не блокировал мои внутренние манипуляции, которые, по сути, тоже были формой магии. Значит, запрет не был абсолютным.

А что, если сама ткань мира, ее физические и магические законы, устроены иначе? Что если для того, чтобы магия проявилась во внешнем мире, ей необходим катализатор? Типа того нелепого розового зонтика у великана. Это объясняло бы, почему здешняя магия казалась мне такой неотесанной — они слишком полагались на свои «костыли», не развивая внутренний контроль.

И вот эта теория казалась мне наиболее вероятной.

— Ага, да, — пробормотал я в темноту. — А где я тебе здесь создам аналог своего посоха?

В прошлой жизни создание личного фокуса было венцом обучения любого мага. Это был сложнейший процесс. Нужно было найти подходящее дерево, которое росло в месте силы, провести ритуал единения, высушить древесину по специальной технологии, вживить в нее ядро из резонирующего с энергетикой мага материала из магических сущностей… Я неплохо изучил артефакторику, но это была наука, требующая лаборатории, инструментов и редких ингредиентов. А у меня была только моя комната, перо филина и пухлые, неумелые руки Дадли Дурсля. Ну может на кухне что-то сотворить удастся, но ни я, ни сам Дадли готовить не умели — в этом мы похожи.

Нет. Создать посох с нуля я пока не мог. А значит, я был магически бессилен во внешнем мире.

И раз я не могу изменить это тело магией, я изменю его потом и железом. Мое воспитание дома и в Академии включало в себя не только уроки магии, но и фехтование, верховую езду, основы тактики. Я знал, что такое дисциплина. И я собирался преподать этому телу ее основы.

Все началось на следующее утро. Вместо того чтобы спуститься к завтраку и поглотить гору бекона и яиц, я вышел на задний двор.

Начал с самого простого — медленной пробежки.

Сначала всё шло более-менее: шаг, второй, третий… Но уже через минуту дыхание сбилось, пот заливал глаза, а сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу. Через сто метров я уже перешёл на шаг, потом на тяжелое шарканье. Ноги гудели, в боку кололо, в глазах темнело.

Когда отдышался, попробовал присесть несколько раз, сделал пару жалких попыток отжиманий — руки подломились, и я вмазался лицом в мокрую траву. Мышцы горели, словно кто-то проткнул их раскалёнными иглами.

Из окна за мной наблюдали Дурсли. На их лицах застыл неподдельный ужас: их Дадличка добровольно загонял себя в пот.

Когда я, мокрый, красный и едва живой, ввалился в дом, Вернон вскочил со стула:

— Дадли! Сынок! Что случилось? Тебя кто-то обидел?!

Я поднял руку, призывая смерда к молчанию.

— Нет, пап, — прохрипел я, стараясь говорить как можно более жалобно. — Просто… просто я больше так не могу.

Я посмотрел на свое отражение в стекле кухонного шкафа. Огромный, бесформенный, жалкий.

— Тот большой человек… он сказал, что я похож на свинью. И он прав, на самом то деле. Я не хочу больше быть свиньей.

Достаточно ли будет использовать их же страхи и гордость? Я ведь не бунтовал, «исправлялся». Хотел стать сыном, которым они могли бы гордиться не за количество съеденного, а за… что-то другое.

Ожидаемо, манипуляция сработала. Петунья всплеснула руками и бросилась ко мне, причитая. Вернон с гордостью хлопнул меня по плечу так, что я едва не упал. Ох, бунт был принят, санкционирован и даже поощрен.

С того дня мой режим изменился, будучи подкрепленным родителями. По утрам тренировки. Приемы пищи стали более сбалансированными и питательными (хотя, признаюсь честно, еда и питье здесь довольно вкусные). Днем, вместо бессмысленного просмотра телевизора я начал обрабатывать Петунью.

— Мам, а… тетя Лили… она всегда была такой… странной? — спрашивал я, делая вид, что разбираю свои старые игрушки.

Петунья замирала, ее лицо каменело.

— Не говори о ней.

— Но почему? Ты же ее сестра. Мне просто… интересно. Гарри ведь теперь в ее мире. Я хочу понять, какой он. Какой мир.

Я играл на ее смешанных чувствах: явно на застарелой обиде, очевидно, на ревности, но и на скрытой где-то глубоко сестринской любви и, возможно, даже зависти. Постепенно она начала говорить. Сначала неохотно, цедя слова сквозь зубы. Потом — все больше и больше.

Она рассказала о том, как Лили получила свое письмо. О том, как она превращала чашки в крыс. О ее странном друге, «этом жутком мальчишке Снейпе». О ее поездках в Лондон, в место под названием «Косой переулок». О том, как она привозила домой волшебные сладости, которые заставляли их отца чихать мыльными пузырями.

Это были крохи. Обрывки, искаженные призмой обиды и страха. Но…

[+2 ОЗ: Получена информация о способе оповещения магов (письма).]

[+1 ОЗ: Получена информация о базовой бытовой трансфигурации.]

[+3 ОЗ: Получена информация о магическом анклаве («Косой переулок»).]

За неделю таких разговоров я накопил пятнадцать ОЗ, а общий баланс достиг шестидесяти.

* * *

Это случилось через неделю после отправки письма. Я сидел в своей комнате, делая вид, что читаю комикс, а на самом деле мысленно прокручивал в голове анатомические схемы человеческого тела, готовясь к тому дню, когда смогу использовать «Подменыша». И тут раздался тихий, но настойчивый стук в оконное стекло.

На подоконнике сидела небольшая полярная сова. Белоснежная, с большими, умными янтарными глазами. К ее лапке был привязан свиток пергамента. Это было настолько анахронично и волшебно, что на мгновение я забыл о своей роли и просто смотрел, затаив дыхание.

Я торопливо открыл окно. Сова без всякого страха впорхнула в комнату, села на спинку моего стула и протянула мне лапку. Я аккуратно отвязал письмо. Оно было скреплено восковой печатью с гербом — лев, орел, барсук и змея, обвившие большую букву «Х». Хогвартс, видимо.

Значит, получил его. И ответил.

[+5 ОЗ: Установлен канал связи с магическим сообществом.]

[Текущий баланс: 65 ОЗ.]

Даже простое получение письма принесло мне очки. Великолепно.

Я развернул пергамент. Почерк был неровным, детским, с кляксами в нескольких местах. Гарри явно нервничал, когда писал это.

«Дадли,

Я получил твое письмо. Я не знаю, что и думать. Если это шутка, то она не смешная.

Но если ты говоришь правду… то я не знаю. Мне трудно поверить, что ты изменился. Ты всегда… был таким, как дядя Вернон.

Что именно с тобой сделал Хагрид? Ты в порядке? Врачи помогли?

Насчет моих родителей… Я и сам почти ничего не знаю. Здесь, в Хогвартсе, я узнаю о них понемногу. Это хорошая школа. Очень… большая. И здесь много магии. Я учусь летать на метле и превращать спички в иголки.

Я не знаю, что тебе рассказать. И я не уверен, что должен.

Гарри».

Я перечитал письмо несколько раз, анализируя каждое слово. Ответ был именно таким, каким я его и ожидал. Настороженным, полным сомнений, но не враждебным. Он не захлопнул дверь. Он оставил ее приоткрытой, заглядывая в щелку. Вопросы о моем здоровье уже были проявлением минимальной эмпатии. А рассказ о полетах на метле и трансфигурации — это была крошечная уступка. Демонстрация своего нового мира, словно он дразнил меня, одновременно хвастаясь!!!

Отлично, он клюнул.

Теперь нужно было тянуть леску. Следующий ответ будет еще более искренним, еще более уязвимым. Я расскажу ему о больнице, преувеличив свой страх и боль. Буду задавать «наивные» вопросы о Хогвартсе, о его друзьях, о предметах. Я стану для него тем, кем никогда не был — заинтересованным слушателем.

Но это потом. Сейчас у меня было 65 Очков Знаний.

Ночью, когда дом погрузился в сон, я снова вызвал Гримуар. Баланс позволял совершить первый платный призыв. Стоимость — 50 ОЗ.

Я мысленно активировал «Звездопад знаний».

Анимация была такой же впечатляющей, как и в первый раз. Золотой вихрь, рождение звезды, формирование кристалла. Но на этот раз, когда кристалл завис в моем сознании, он сиял не синим, а мягким, травянисто-зеленым светом.

«Необычное. Что ж, не всегда же везет. Надеюсь, это будет что-то полезное».

Вспышка.

Тихий звон.

Когда свет рассеялся, на странице Гримуара лежал небольшой, обитый кожей футляр, размером с портсигар.

Я мысленно открыл его. Внутри, в углублениях, обитых бархатом, покоились шесть крошечных хрустальных флаконов, наполненных светящейся красной жидкостью. И под ними появилось описание.

[Артефакт получен: «Футляр с исцеляющими зельями»]

[Ранг: Необычное (Зеленый)]

[Вселенная: Warhammer Fantasy: High Elves]

[Тип: Benevolence (Благость/Милосердие)]

[Описание: Несмотря на всё своё великое могущество, маг Теклис остаётся очень, очень больным эльфом. Настолько больным и ослабленным из-за своей болезни, что Верховному магу приходится ежедневно принимать множество таких зелий, просто чтобы нормально функционировать. Ты можешь не страдать от тех же недугов, что и он, но немного целебной помощи на месте никогда не будет лишней. Этот небольшой футляр содержит 6 «зелий исцеления», каждое из которых способно излечить одну «смертельную рану». Запас зелий автоматически восстанавливается каждый день, но накопить их впрок не получится.]

[Статус: Заблокировано. Стоимость разблокировки: 100 ОЗ.]

Ого!

Я несколько секунд просто смотрел на описание, переваривая информацию. Зелья? Восполняющиеся?! Значит, система могла выдавать не только заклинания, но и артефакты? Постоянные, многоразовые (но, очевидно, магические) предметы?

Это было гораздо лучше, чем какое-нибудь простенькое боевое заклинание. И всего лишь необычное!? В моем мире за такой артефакт бароны развязали бы войну. Он мог спасти жизнь в бою, вылечить после неудачного эксперимента, дать решающее преимущество в дуэли! Я мог не погибнуть в тот день, если бы кто-то успел напоить меня…

Но, как и в случае с «Подменышем», была одна загвоздка. Стоимость разблокировки — 100 ОЗ. У меня же после крутки осталось всего пятнадцать.

Целей стало две. Четыреста очков на трансформацию тела. И сто — на вечную аптечку. Пятьсот очков.

Во мне просыпался… лудоман.

* * *

Первый учебный день в Академии Вонингс стал для меня погружением в преисподнюю. Не из-за сложности предметов — Боже правый, их арифметика и грамматика были на уровне детских головоломок для юных аристократов в моем мире. Нет, адом была социальная среда.

Я, точнее, Дадли, был здесь королем. Королем-тираном. Мелким, злобным хулиганом, окруженным свитой таких же тупых и агрессивных прихлебателей. Его власть держалась на двух столпах: на страхе, который он внушал ученикам помладше и послабее, и на авторитете среди своей шайки, который поддерживался постоянными актами бессмысленной жестокости.

И теперь я, Вайлент, был вынужден войти в этот террариум, нося на себе шкуру его вожака.

Довольно… интересный опыт.

Первые уроки прошли гладко. Я сидел молча, отвечал на вопросы учителей с холодной, безупречной точностью, чем вызвал у них немалое удивление. Мистер Гиббонс, наш учитель математики, даже снял очки и протер их, когда я, не пользуясь бумагой, в уме решил задачу с тремя неизвестными. Он смотрел на меня так, словно у меня на голове выросла вторая.

Но настоящие испытания начались на большой перемене.

Я шел по коридору, сохраняя аристократическую осанку — плечи расправлены, подбородок чуть приподнят, взгляд ледяной и отстраненный. Я инстинктивно искал глазами самый тихий угол, чтобы спокойно обдумать свой следующий ответ Гарри.

Но меня нашли раньше.

— Эй, Дадлик! Большой Ди!

Передо мной, перегородив путь, выросла фигура Пирса Полкиса. Тощий, как жердь, с лицом хорька и вечной ухмылкой на тонких губах. Он был правой рукой Дадли, его главным подпевалой и самым рьяным исполнителем грязной работы. И сейчас он, очевидно, был сбит с толку моим поведением. Рядом с ним стояли еще двое из «банды» — Гордон и Малкольм, два тупых качка, чьи умственные способности едва ли превышали способности садового гнома.

— Эй, Дадлик! — выкрикнул он так, словно ожидал оваций. — Чё это ты худеешь? Маман пирожки прячет?

Толпа прыснула. Я знал этот смех: беззубый, стадный, дешёвый. Раньше я сам был его частью — рычал, хрюкал, бил кулаком в живот любого, кто осмеливался молчать. Но теперь…

Я щурюсь и разглядываю Пирса, как чучело на ярмарке:

— Пирс… Ты напоминаешь мне старую шавку. Знаешь, такую облезлую, вечно лающую, когда кто-то другой ест мясо. Разница лишь в том, что шавка хотя бы охраняет дом. А ты что охраняешь? Свои три зуба и жалкую кличку «Полкис»? — я сделал акцент, растягивая фамилию, словно дегустировал кислое вино.

Толпа хором ахнула. Пирс дёрнулся. Он привык, что я смеюсь громче всех, а тут… пускаю стрелу прямо ему в сердце.

— Ты… ты чё несёшь?! — пробормотал он, уже теряя напор.

Я склонил голову. Голос мой стал холодным, точным, с каждым словом я будто вбивал гвозди в крышку его будущего гроба:

— Несу? Ах, Пирс… Это ты несёшься куда угодно, кроме мысли. Твой словарный запас застрял на слове «чё». Попробуй, удиви меня. Скажи что-нибудь длиннее трёх слогов. Скажи «мировоззрение». Или «деградация». О, да! Скажи «компенсация». И я куплю тебе словарь. Карманный. Чтобы твоя бедная голова не надорвалась.

Толпа захохотала — уже не с ним, а над ним. Смех сменил хозяина.

Я продолжаю, почти шепотом, но каждое слово разносится по коридору, как барабанный бой:

— Осмелишься коснуться меня — и в глазах всех учеников останешься навсегда вторым. Всегда тенью. Даже рядом со мной, свиньёй. Но если я свинья… то кто тогда ты? Навоз, на котором я стою?

Пирс взревел от ярости и замахнулся для удара. Его кулак полетел мне в лицо.

Вместо уклона или блока я шагнул ему навстречу.

Это нарушило его баланс. Его удар, потеряв в силе и точности, лишь скользнул по моей щеке.

А я в это время говорил.

— Ударь меня, Пирс. Давай. И знаешь, что будет потом?

Его рука замерла в воздухе.

— Завтра, — продолжил я все так же тихо, — ты придешь в школу с синяком. Твоя мамаша устроит истерику. Начнутся разборки, но прелесть далеко не в этом. Ты покажешь всем, что слабак, все увидят в тебе не крутого парня, а жалкого хулигана, который избивает своего… бывшего друга. Ты потеряешь свою репутацию, свое место в банде. Потому что никто не пойдет за неудачником, который попался на такой мелочи и жалобе родителям. А ты точно пожалуешься.

— А я? А я получу сочувствие учителей. Заботу родителей. Алиби, чтобы и дальше меняться, как мне вздумается. В этой партии, Пирс, у тебя нет ни одного выигрышного хода.

Н-да, простой хулиган уперся в стену моих аргументов, не умея играть в такие игры. Не у него ведь три сестры-змеи, воспитанные манипуляторшей-мачехой.

— А теперь, — мой голос стал громче, чтобы слышали все, — убери свою руку, пока я не истолковал это как нападение.

Пирс медленно, очень медленно, опустил кулак.

С этого дня моя «банда» распалась. Гордон и Малкольм старались держаться от меня подальше, как от зачумленного. Пирс Полкис больше не заговаривал со мной, лишь бросал из угла ненавидящие взгляды.

Изменилось отношение ко мне всей школы. Бывшие жертвы Дадли все еще боялись меня, но к их страху примешалось что-то вроде болезненного любопытства. Некоторые даже пытались заискивать.