Чем ниже Алексей спускался к хабу, тем меньше тот казался спасением. Издали стена выглядела цельной. Вблизи оказалось, что её собрали из всего, что было под рукой: старых контейнеров, ребристых плит, скрученных металлических балок, листов, похожих на бронепластину, сетчатых ферм и обломков корпусов неизвестных машин. Местами конструкции подпирались наклонными распорками, местами были сварены, местами просто стянуты толстыми тросами.

И всё равно это была стена. После двух недель среди открытых отвалов даже такая, кривая и грязная, выглядела почти величественной.

Над воротами висела широкая панель с надписью. Точнее, с несколькими рядами символов. Алексей остановился в тени большой плиты и долго смотрел на них.

Линии. Крючки. Углы. Точки. Повторяющиеся группы. Одна группа стояла отдельно, больше остальных. Рядом — два более коротких блока знаков, разделённых косой чертой или чем-то похожим на неё.

Название? Номер? Предупреждение? Он не знал. Но запомнил. Как и всё остальное. Ворота были не такими, как он ожидал. Не глухие, не закрытые. Напротив, через них постоянно кто-то входил и выходил. Люди тащили тележки, несли мешки, катили низкие платформы на широких колёсах. Кто-то шёл с пустыми руками. Кто-то возвращался с аккуратно связанными пачками провода, тонкими пластинами или запечатанными контейнерами.

Пахло дымом, пылью, потом, горячим металлом и чем-то жареным. Последний запах ударил по желудку почти больно. Алексей невольно сглотнул. Еды у него не осталось. Вода была на дне мягкой ёмкости, тёплая, с затхлым привкусом. Он сделал несколько глотков ещё утром и с тех пор заставлял себя не трогать остаток.

У ворот стояли двое. Охрана. Это было понятно даже без языка. Оба в тёмной одежде с жёсткими вставками на груди и плечах. Не броня в фантастическом смысле, не блестящие доспехи из кино. Рабочая защита. Потёртая, исцарапанная, но явно настоящая. На поясах — короткие толстые палки или устройства, похожие на них. У одного на предплечье был электронный браслет с тусклым экраном. Второй время от времени касался пальцами узкой пластины у ворот, и та коротко мигала.

Алексей наблюдал. Люди с тележками проходили не просто так. Почти каждый останавливался у пластины или у охранника. Кто-то подносил руку. Кто-то показывал небольшой предмет. Кто-то просто кивал и проходил дальше. Нескольких завернули. Одного мужчину с мешком заставили развязать узел и показать содержимое. Тот сердито что-то доказывал, но после короткого окрика замолк.

Правила были. Алексей не знал, какие именно, и от этого под ложечкой холодно сжалось. В чужом мире опасно не то, что люди вооружены. Опасно, что ты не понимаешь, за что тебя могут ударить.

Он просидел за плитой минут двадцать, возможно больше. Потом понял, что так можно сидеть до ночи.

Надо было попробовать. Он встал, поправил тогу, проверил узел на поясе и медленно двинулся к воротам. Его заметили почти сразу. Не охрана — люди. Первой оглянулась женщина с тележкой, загруженной разноцветными кусками пластика. Она скользнула взглядом по его лицу, по самодельной одежде, по подошвам, привязанным к ногам, и что-то коротко сказала мужчине рядом. Тот обернулся, окинул Алексея взглядом и хмыкнул.

Потом посмотрели другие. Не все. Большинство было слишком занято своими делами. Но достаточно, чтобы Алексей почувствовал себя ещё более голым, чем в первый день.

Ребёнок. Грязный. Без вещей. Без мешка. Без электронного браслета на руке. Без людей рядом. Он сам не знал, как это выглядит по местным меркам, но, судя по взглядам, ничего хорошего.

Один из охранников наконец обратил на него внимание. Алексей шёл медленно, стараясь не делать резких движений. Когда до ворот осталось несколько шагов, охранник выставил руку.

— …?

Фраза была короткой. Алексей не понял ни одного слова. Он остановился. Медленно поднял пустые руки.

— Я не понимаю, — сказал он на русском.

Охранник нахмурился.

— …..?

Тон изменился. Не агрессивный ещё, но уже нетерпеливый. Алексей покачал головой.

— Не понимаю.

Второй охранник подошёл ближе. Он был старше, с тяжёлым лицом, мелкими шрамами на левой щеке и глазами человека, который давно перестал удивляться чему бы то ни было. Он осмотрел Алексея с головы до ног. Особенно долго посмотрел на лицо, потом на глаза.

Алексей выдержал взгляд. Старший охранник что-то сказал первому. Тот фыркнул. Потом старший ткнул пальцем куда-то в сторону от главных ворот. Алексей не сдвинулся. Охранник повторил жест резче. Туда. Не сюда. Туда. Алексей медленно повернул голову.

Слева от основного входа, за несколькими перекошенными контейнерами, была ещё одна калитка или проход. Меньший. У него стоял низкий навес из грязной ткани, а под навесом толклись люди без тележек. Кто-то сидел прямо на земле. Кто-то держал в руках мелкие свёртки. Кто-то ругался с низким толстым мужчиной за столом. Совсем другой поток. Не грузовой. Алексей кивнул.

— Спасибо.

Старший охранник, конечно, не понял. Но, кажется, тон его устроил. Он сделал ещё один жест: иди.

Алексей пошёл. За спиной кто-то засмеялся. Не зло. Скорее равнодушно. Как смеются над нелепым видом чужого человека, когда его проблема тебя не касается.

Алексей не обернулся. Боковой проход оказался не входом в хаб, а чем-то вроде преддверия. Перед стеной тянулась полоса хаотичной жизни. Навесы из ткани и пластика. Низкие лачуги из контейнерных стенок. Кучи отсортированного хлама. Самодельные скамейки. Дымные жаровни. Люди, сидевшие просто на ящиках. Дети, грязные не меньше его, но значительно увереннее в себе. Худые собаки или животные, похожие на собак только издалека. Запахи смешивались так, что голова шла кругом.

Здесь не было порядка главных ворот. Но правила тоже были. Алексей остановился у края, стараясь не мешать потоку. Мимо него прошёл мужчина со связкой тонких трубок. Потом девушка лет тринадцати или четырнадцати, с коротко остриженными волосами и мешком за плечами, быстро глянула на него и отвернулась. Двое парней младшего возраста что-то тащили вдвоём, ругались и толкали друг друга плечами. Один имел на запястье браслет — старый, исцарапанный, с треснутым экраном, но явно рабочий.

Названия Алексей не знал. Но назначение угадывал. Местный телефон. Документ. Кошелёк. Возможно, пропуск. Те, у кого были такие устройства, вели себя увереннее. Они подносили руку к пластинам, касались экранов, получали короткие сигналы и шли дальше. Те, у кого устройств не было, чаще спорили, показывали свёртки, ждали, просили, злились.

Алексей опустил взгляд на собственное голое запястье. Пусто. Конечно. Он присел у обломка контейнера и начал смотреть. Не просить. Не лезть. Не суетиться. Смотреть. Это было единственное, что он пока мог делать лучше других.

У навеса толстый мужчина за столом принимал мелкие находки. К нему подходили люди, выкладывали что-то на металлическую пластину. Он смотрел, иногда касался предмета коротким стержнем, после чего на нём мигал индикатор. Потом либо махал рукой — забирай хлам, либо откладывал вещь в ящик и что-то переводил через электронный браслет.

Один мальчик принёс горсть блестящих проводов. Толстый осмотрел, отделил половину, остальное бросил назад, буркнул несколько слов. Мальчик возмущённо заговорил, но толстый даже не поднял глаз. Просто ткнул пальцем в сторону. Мальчик стиснул губы, забрал отброшенное и ушёл.

Алексей запомнил. Провод имеет цену. Не весь. Блестящий — возможно. Тонкие пластины — тоже, потому что их складывали отдельно. Серые пластиковые трубки — сомнительно. Обожжённое — почти никто не нёс. Запаянные маленькие контейнеры — проверяли внимательнее. Он смотрел так долго, что перестал замечать голод.

Или почти перестал. Потом запах жареного снова ударил по нему, и желудок болезненно сжался. Неподалёку женщина у жаровни переворачивала на металлической решётке плоские тёмные лепёшки. Перед ней стояли трое людей. Один протянул руку с браслетом, она коснулась его своим устройством, что-то пискнуло. Лепёшка перешла к покупателю.

Второй дал ей несколько маленьких прямоугольных пластинок. Она пересчитала, одну вернула, две забрала.

Наличные. Или местный заменитель. Алексей смотрел на лепёшки и понимал, что сейчас ненавидит цивилизацию. В дикой свалке еда либо была, либо её не было. Здесь еда была. Просто не для него. Он отвернулся. Просить он не хотел.

Не из гордости даже. Гордости за две недели на мусоре стало значительно меньше. Просто он не знал, как здесь относятся к попрошайкам. Не знал, не прогонят ли. Не ударят ли. Не привлечёт ли он лишнее внимание.

В этом мире незнание было опаснее голода. Где-то сбоку что-то звякнуло. Алексей повернул голову. У кучи мелкого хлама двое парней спорили. Один, старший, держал в руке короткий пучок тонкого медно-красного провода. Второй, меньший, пытался вырвать его назад. Старший толкнул меньшего в грудь. Тот упал, ударился спиной о ящик и замер, глотая слёзы.

Никто не вмешался. Старший засмеялся, бросил провод в свой мешок и ушёл. Алексей смотрел на это без иллюзий. Вот и социальная структура. Такая же, как везде. Только без красивых декораций.

Он перевёл взгляд на малого. Тот поднялся, вытер нос рукавом, люто пнул ящик ногой и побрёл прочь. Не плакал. Не звал взрослых. Просто пошёл искать что-то другое.

Алексей запомнил и это. Дети здесь работают. Дети здесь не защищены автоматически. Значит, его вид не гарантирует поблажек. Солнце медленно клонилось вниз. Он просидел у преддверия несколько часов. За это время научился различать несколько повторяющихся жестов.

Рука ладонью вперёд — стой. Резкое движение пальцами в сторону — убирайся. Два пальца к глазам, потом на предмет — показывай. Прикосновение электронным браслетом к пластине — оплата или проверка. Поднятая открытая ладонь с коротким словом — возможно, число. Или цена.

Слова пока не складывались ни во что. Но ритм речи уже начинал цепляться за память. Одно короткое слово звучало часто у стола приёмщика. Его говорили, когда отказывали. Другое — когда принимали вещь. Третье — когда звали охранника. Алексей не знал значения, но уже мог узнать звук.

Это было началом. Маленьким. Почти ничтожным. Но началом. Когда сумерки коснулись стены хаба, он понял, что внутрь сегодня не попадёт. И, возможно, это к лучшему. Он ещё не знал правил. Не имел вещей на продажу. Не имел языка. Не имел денег.

Зато теперь знал, что у хаба можно наблюдать. Что здесь принимают провод и пластины. Что еду продают за местную электронную валюту через наручные устройства или за маленькие прямоугольные пластинки. Что основной поток идёт через ворота, а такие, как он, держатся сбоку.

Алексей поднялся. Ноги болели. Спина болела. Голова была тяжёлой от запахов, шума и голода. Но впервые за две недели он имел не просто направление. Он имел задачу. Найти что-то, что можно продать. Не завтра «выжить вообще». Не когда-нибудь «понять мир».

А конкретно: найти провод, пластины или что-то похожее на то, что принимали за столом. И вернуться. Он ещё раз посмотрел на ворота, на непонятную надпись над ними, на людей, спешивших внутрь, и тихо сказал:

— Хорошо. Играем по вашим правилам. Сначала надо их выучить.

Потом отошёл от света, нашёл место между двумя контейнерами за пределами преддверия, где можно было укрыться от чужих глаз, и сел, прислонившись спиной к холодному металлу.

Этим вечером он не попал в цивилизацию. Но впервые увидел дверь. Теперь оставалось понять, чем её открывают.