Как только небо посветлело, Алексей понял, что дальше сидеть в укрытии нельзя. Ночь он пережил. Это уже было достижением. Не победа, не успех, не доказательство того, что он сможет выжить в этом мире. Просто одна ночь, которую ему удалось не умереть. Но даже это сейчас казалось чем-то важным.

Он медленно выполз из узкой ниши, осторожно убрал кусок пластика, которым закрывал вход, и несколько секунд просто сидел на корточках, прислушиваясь.

Мир просыпался не так, как Земля. Не было птичьего пения. Не было гула города, далёкого лая собак, шума машин за окном. Здесь что-то поскрипывало, оседало, сухо шелестело. Где-то далеко глухо ударил металл. Потом ещё раз. Над мусорными горами медленно ползли серые полосы утреннего тумана или пыли.

Алексей оглянулся. Если он хотел понять, куда идти, надо было подняться выше. Мысль была очевидной. И так же очевидно было, что любая высокая куча мусора могла поехать под ним вниз от одного неудачного шага.

Он долго выбирал. Первая насыпь ему не понравилась сразу: слишком много мелкого сыпучего хлама, обломки лежали рыхло, поверхность местами проседала даже от лёгкого прикосновения. Вторая выглядела надёжнее, но с одной стороны имела свежий излом, под которым чернела пустота. Третья была почти сплошь из больших плит и металлических каркасов, перекрученных между собой. Опасная, но хотя бы не сыпучая. Алексей остановился перед ней и долго смотрел вверх.

— Ну что, альпинист, — тихо сказал он сам себе. — Другого маршрута тебе не выдали.

Подъём занял, по внутреннему ощущению, несколько часов. Он двигался медленно. Очень медленно. Сначала проверял рукой, держится ли обломок. Потом ставил ногу. Потом переносил вес. Несколько раз замирал, когда под ним что-то хрустело или проседало. Один раз плита, на которую он уже почти опёрся, вдруг сместилась на несколько сантиметров, и Алексей отступил так резко, что сам удивился скорости собственной реакции.

Тело снова работало на диво хорошо. Он не стал от этого смелее. Наоборот. Если тело выдерживало больше, чем он ожидал, это не означало, что можно было дурить. Упасть с такой высоты или попасть под обвал — и все его новые возможности закончатся очень быстро.

Когда он наконец добрался до вершины, первым желанием было просто сесть. Он так и сделал. Присел на широкую, немного изогнутую плиту, вцепился пальцами в край и несколько минут отдышивался, не поднимая головы. Потом заставил себя посмотреть вокруг.

Зрелище было неутешительным. Мусор. Куда хватало глаз — мусор. Он не лежал ровным слоем. Он поднимался хребтами, проваливался тёмными долинами, собирался в насыпи, похожие на терриконы у шахт, только вместо породы здесь были обломки чужой цивилизации. Металлические конструкции торчали из отвалов, словно рёбра мёртвых великанов. Где-то блестели стеклянные плоскости. Где-то тянулись целые поля одинаковых коробов и контейнеров. Где-то чернели обгоревшие участки.

В воздухе висела лёгкая дымка. Сквозь неё далеко-далеко, левее от восхода местного солнца, он заметил что-то другое. Не сразу понял, что именно. Алексей прищурился, прикрыл глаза ладонью от света.

Там, за несколькими рядами мусорных гор, виднелась тёмная горизонтальная линия. Слишком ровная для природной насыпи. Над ней — несколько вертикальных выступов. Возможно, башни. Возможно, краны. Возможно, просто какие-то конструкции, чудом не развалившиеся.

Но это отличалось от всего вокруг. Искусственное. Организованное. Далеко. Очень далеко. Алексей долго смотрел в ту сторону. Выбора у него не было. Он мог оставаться среди отвалов, пока не закончатся вода и силы. Мог блуждать наугад, надеясь найти ещё один свежий сброс. А мог идти к единственному объекту, который хоть немного не был похож на хаотичный мусор.

— Значит, туда, — сказал он.

Голос звучал хрипло. Он снова посмотрел на небо. Впервые за всё время Алексей осознанно увидел то, на что раньше мозг просто не хотел обращать внимания.

Вверху, от горизонта до горизонта, через всё небо тянулась тонкая светлая дуга. Не облако. Не атмосферное явление. Слишком ровная, слишком правильная, местами блестящая. Она охватывала планету, как кольцо.

Огромное кольцо. Алексей несколько секунд смотрел на него, чувствуя, как в голове становится неприятно тихо. Потом вдали, почти под самой дугой, медленно прошло тёмное пятно. За ним ещё одно. Они двигались слишком ровно для облаков и слишком медленно для обычных самолётов. Большие тёмные баржи. Или корабли. Или ещё что-то, для чего в его словаре пока не было нормального слова.

Одна из них, казалось, остановилась над дальними отвалами. Через несколько минут оттуда донёсся глухой грохот. Алексей медленно выдохнул. Высокотехнологичная цивилизация. Гигантская мусорная свалка. Орбитальное кольцо. Баржи, которые сбрасывают отходы с неба.

— Ну конечно, — пробурчал он. — Просто, понятно и очень удобно.

Шутка снова не помогла. Спускаться было страшнее, чем подниматься. Когда он наконец оказался внизу, пальцы дёргались от перенапряжения, а колени мелко подламывались на каждом шагу. Воды оставалось совсем мало. Еды — несколько жалких кусков из вчерашней упаковки. Он заставил себя не есть сразу. Сделал два глотка, завернул остатки в кусок пластика и двинулся в направлении далёкого объекта.

Так началась его дорога. Он шёл медленно. Не потому, что не хотел быстрее. Просто быстрее здесь означало глупее. Каждый склон надо было оценивать. Каждую впадину обходить или проверять. Если где-то поверхность выглядела слишком ровной, это ещё ничего не означало — под тонким слоем пластика могла быть пустота. Если блестела жидкость, это не обязательно была вода. Если лежал контейнер, он мог быть пустым, опасным или настолько тяжёлым, что даже касаться его не имело смысла.

Алексей шёл, смотрел, запоминал. С каждым часом хаос вокруг начинал становиться немного менее хаотичным. Вот такие мягкие пакеты иногда попадаются в пищевых отвалах. Вот такие жёсткие серые контейнеры почти всегда содержат технический хлам. Вот блестящая плёнка с красными пометками часто бывает рядом с чем-то органическим, но не всегда пригодным для еды. Вот участки, где всё вокруг покрыто тонкой белой пылью, лучше обходить — там в воздухе драло горло. Вот насыпи с чёрными стекловидными обломками подозрительно тёплые даже утром. Вот зеленоватые пятна на металле — плохой знак.

Он не знал, что именно означают эти признаки. Но запоминал. Абсолютно. Без усилия. К вечеру первого дня дороги он нашёл воду.

Не хорошую. В треснутой ёмкости, наполовину прикрытой обломком панели, оставалось несколько литров мутноватой жидкости. Она пахла затхло, но не химией. Алексей долго колебался, потом смочил губы, подождал. Вкус был неприятный, немного болотистый. Но другого не было.

Он пил маленькими глотками, а остаток перелил в найденную целую мягкую упаковку из-под напитка. Еды того дня он больше не нашёл. Ночевать пришлось так же, как и первой ночью: искать нишу, прикрывать вход пластиком, класть рядом обломок металла и вздрагивать от каждого звука. Только на этот раз спать было ещё тяжелее.

Потому что он был голоден. Голод менял мир. Он делал запахи резче. Движения медленнее. Мысли — злее. Алексей лежал в темноте, прижав к себе ёмкость с водой, и слушал, как где-то неподалёку шуршит мелкая живность.

Несколько раз ему казалось, что он слышит шаги. Но никто не пришёл. Следующие дни слились в один долгий путь. Утро — подъём на ближайшую безопасную высоту, проверка направления. День — движение между отвалами. Остановки — только чтобы осмотреть перспективные кучи. Вечер — поиск воды, еды и места для ночлега. Ночь — тревога.

На третий день он нашёл ещё одну пищевую зону, но почти всё там уже сгнило или было разорвано. Удалось вытащить только две целые упаковки с чем-то похожим на пресованное тесто и несколько маленьких пакетов с густой сладковатой жидкостью. Он не знал, напиток это, соус или технический гель, но после осторожной проверки решил рискнуть.

Организм выдержал. На четвёртый день он впервые доверился непонятному ощущению. Впереди лежала насыпь из мелких светло-серых обломков. На вид ничего особенного: пластик, керамика, куски трубок, раздавленные блоки. Но как только Алексей приблизился, по спине пробежал холодок.

Не страх. Что-то глубже. Словно всё тело тихо, но очень настойчиво сказало: не ходи туда. Он остановился. Посмотрел на насыпь. Потом на обходной путь, который добавлял как минимум час.

— Да ну его, — сказал он.

И обошёл. Подтверждение он нашёл через несколько сотен метров. На склоне, почти у подножия той самой кучи, лежало животное. Размером с кошку, но похожее на лысого крыса. Длинное тело, короткие лапы, голый хвост, морщинистая сероватая кожа. Оно ещё было живое или умерло совсем недавно. Из пасти шла белая пена. Кожа прямо на глазах покрывалась тёмными пятнами, которые распухали, лопались и начинали сочиться гноем.

Алексей замер. Потом очень медленно отступил. Дышать он пытался через ткань, которую прижал к носу.

— Понятно, — прошептал он. — Ощущениям доверяем.

После этого он уже не спорил с телом. Если от какой-то кучи шёл холодок по спине — обходил. Если при приближении начинало драть горло — отступал. Если запах казался неправильным, даже когда еда выглядела целой, не трогал. Не всегда это спасало.

Дважды он всё же отравился. Первый раз — после прозрачной упаковки с желтоватой массой, которая пахла нормально, но через час скрутила живот так, что он едва нашёл место, где можно было лечь. Его тошнило, трясло, бросало то в жар, то в холод. Алексей уже успел подумать, что вот так глупо всё и закончится: не под мусорной лавиной, не от рук местных, не от хищника, а из-за какой-то чужой просроченной еды.

Но новый организм справился. К утру слабость осталась, но боль прошла. Второй раз было хуже. После нескольких глотков воды с металлическим привкусом у него начали неметь пальцы и темнеть в глазах. Он заставил себя вызвать рвоту, потом долго лежал, мелко трясясь, и ругал себя всеми словами, которые знал.

После того стал ещё осторожнее. На шестой день он нашёл обувь. Точнее, то, что когда-то могло быть обувью. Пара лёгких ботинок, похожих на летние, валялась у разбитого контейнера с тканями. Верх был порван, застёжки сломаны, материал местами разлезся от времени или химии. Носить это было невозможно.

Зато подошвы сохранились. Алексей долго отдирал их острым обломком, порезал палец, несколько раз выругался, но не бросил. Потом вырезал более-менее ровные куски, приложил к своим самодельным обмоткам и привязал остатками прочной ткани к ступням.

Выглядело жалко. Работало прекрасно. После этого идти стало легче. Не удобно — до удобства там было далеко. Но острые обломки уже не впивались в подошвы при каждом шаге, и Алексей впервые за несколько дней смог двигаться дольше, не останавливаясь из-за боли в ногах.

На восьмой день он снова поднялся на высокую кучу и увидел, что объект стал ближе. Теперь это уже точно не казалось случайной линией. Там были стены или ограждения. Башни. Возможно, мачты. И над всем — тонкие вертикальные струи дыма или пара.

Алексей сел на вершине насыпи, достал остаток еды, долго смотрел вперёд и жевал медленно, без вкуса.

Он боялся радоваться. Радость расслабляет. А расслабленных здесь, наверное, быстро хоронили под очередным отвалом. Следующие дни дались тяжелее. Чем ближе он подходил к объекту, тем чаще попадались следы людей. Не сами люди — следы. Протоптанные проходы между кучами. Пустые упаковки, сложенные в одном месте, а не просто разбросанные. Следы в пыли. Обожжённые места от небольших костров или нагревателей. Кучи отсортированного хлама: отдельно провод, отдельно тонкие пластины, отдельно пластиковые трубки.

Алексей не знал, хорошо это или плохо. Люди означали язык, еду, информацию, поселение. Люди также означали металлические прутья, чужие правила и опасность. Он всё чаще двигался осторожнее, обходил открытые участки и останавливался, услышав голоса. Дважды видел группы искателей издалека. Один раз — троих людей, которые тащили за собой низкие санки с кучей металла. Второй — целую компанию, мужчин и женщин, которые разбирали свежий сброс быстро и молча, явно зная, что делают.

Алексей не подходил. Он ещё не был готов. К концу второй недели он почти привык к собственному виду. Тога из грязного пластикового брезента. Самодельные обмотки на ногах с привязанными подошвами. Царапины на руках. Лицо, которое он почти не узнавал, если случайно видел отражение в тёмном пластике или стекле. Волосы слиплись от пыли. Кожа местами покрылась грязью так, что уже не отмывалась куском ткани и несколькими каплями воды.

Отвращение никуда не исчезло. Просто стало тише. Его вытеснили голод, осторожность и усталость. Вечером четырнадцатого дня Алексей вышел к краю широкой долины и остановился. Впереди был объект. Теперь уже близко. Он не был городом в привычном смысле.

По крайней мере, не таким, каким Алексей представлял город. Это было что-то среднее между укреплённым лагерем, промышленной базой и гигантским рынком, втиснутым между мусорными горами. По периметру тянулась неровная стена из металлических плит, контейнеров, балок и сетчатых конструкций. Местами она была выше, местами ниже, но везде выглядела достаточно серьёзной, чтобы не лезть через неё без приглашения.

Над стеной торчали мачты, трубы, антенны, краны. Кое-где светились жёлтые и синеватые огни. Изнутри доносился гул: голоса, удары металла, работа механизмов, короткие сигналы, лай или крик какой-то неизвестной твари.

У одного из проходов двигались люди. Много людей. Кто-то тащил тележки. Кто-то нёс мешки. Кто-то стоял у ворот. Кто-то ругался. Кто-то смеялся. Кто-то просто сидел у стены, обхватив колени руками.

Алексей присел за обломком большой плиты и долго смотрело. Две недели он шёл к этому месту. Две недели выживал на мусоре, пил что придётся, спал в щелях и бежал от всего, что казалось опасным.

И вот теперь перед ним были люди. Не ответ. Не спасение. Просто следующая опасность, без которой он не сможет двигаться дальше. Он коснулся рукой самодельной тоги, проверил узел на поясе, поправил привязанные к ногам подошвы и глотнул пересохшим горлом.

Потом тихо сказал:

— Ну что, Алексей. Добро пожаловать в цивилизацию.

И начал осторожно спускаться к воротам.