Алексей шёл уже несколько часов. Сначала он ещё пытался считать время, ориентируясь по положению чужого солнца над горизонтом, но быстро бросил это бесполезное занятие. Небо было не земным, день мог длиться сколько угодно, а любые привычные мерки здесь ничего не стоили.

Он просто шёл. Ступни, обмотанные полосами найденного материала, скользили по пластику, металлу, обломкам керамики и непонятным вспененным плитам. Под ногами то и дело что-то хрустело, продавливалось или с неприятным скрежетом сползало вниз. Дороги не было. Были только насыпи, провалы, гребни мусорных гор и узкие проходы между ними, которые то выводили к очередной куче металлолома, то внезапно заканчивались обрывом из переплетённых труб, проводов и треснутых панелей.

Сначала он шёл осторожно, почти на ощупь. Потом заметил странное. Ему было легко. Новое тело слушалось лучше, чем должно было слушаться тело десятилетнего парня. Оно не было сильным в привычном смысле — Алексей прекрасно понимал, что взрослого мужчину не одолеет и тяжёлую плиту не поднимет. Но двигалось оно неправдоподобно правильно.

Когда под ногой качнулся обломок, он не упал. Тело само сместило вес, рука вовремя ухватилась за ребро какой-то панели, вторая нога встала на выступ. Без раздумий. Без паники. Словно он всю жизнь лазил по таким свалкам.

Алексей замер на миг, прислушиваясь к себе. Дыхание ровное. Сердце бьётся часто, но без болезненного стука в висках. Мышцы устали, но не горели. Мелкие царапины на руках неприятно щипали, однако двигаться не мешали. Он провёл пальцами по предплечью, где несколько часов назад остался длинный неглубокий порез. Кровь уже засохла тонкой тёмной полосой, края раны стянулись быстрее, чем он ожидал.

— Странно, — прошептал он.

Голос снова ударил по нервам. Тонкий, мальчишеский, чужой. Он заставил себя идти дальше. Искать надо было воду. Потом еду. А уже после этого — ответ на вопрос, где он, что случилось и почему он очнулся посреди гигантской свалки в детском теле.

Первые находки только раздражали. В треснутом контейнере оказалась тёмная вонючая масса, когда-то, возможно, органика. От неё исходил такой густой запах гнили, что он будто прилип к языку; Алексей, едва заглянув внутрь, отступил и зажал нос. Дальше попался мешок с какими-то высохшими волокнами, похожими на старое сено, но внутри шевелились мелкие бледные насекомые. Потом были обгоревшие корпуса неизвестных приборов, куски кабелей, панели, плёнки, пластины, стекло, синтетическая ткань, сломанные каркасы чего-то, что могло быть мебелью или частями машин.

Еды не было. Воды тоже. Хуже всего было то, что мозг работал слишком хорошо. Он замечал всё. Едва заметный блеск на кромке обломка. Следы высохшей жидкости на стенке контейнера. Запах озона у обгоревшего блока. Мелкие царапины на поверхности пластика, будто его тащили волоком. Каждую деталь. Каждую мелочь.

А ещё он помнил. Алексей сначала не обратил на это внимания: в голове и так было слишком много чужого — новое тело, новое небо, новый мир. Но во время очередного подъёма на насыпь он вдруг вспомнил старую маршрутку, на которой в детстве они ехали на ярмарку, и запах горячей пыли на её резиновом коврике. Воспоминание было не тусклым, не приблизительным. Оно было здесь, целое, с пылью, теснотой и бабушкиной рукой на его плече.

Он тогда ещё жил в селе — с бабушкой, дедушкой, матерью и братом. Вспомнил не просто саму поездку, а всё сразу: как бабушка проверяла узелок с деньгами, как дед ворчал, что на ярмарке снова «цены как в городе», как брат крутился у окна и мешал сидеть, как мать держала на коленях сумку с пустыми банками и пакетом яблок в гостинец.

Он вспомнил номер маршрутки. Её цвет. Трещину на лобовом стекле. Запах пыли, бензина и старой резины. Голос водителя, который ругался на ухабах. Выцветший дерматин сиденья под пальцами. Даже солнечное пятно на полу, которое прыгало при каждом повороте.

Алексей остановился. Подумал о квартире в Киеве — и память послушно развернула перед ним кухню. Потёртую ручку чайника. Царапину на столе. Желтоватый свет лампы. Шум холодильника. Запах кофе.

Подумал о книжке, которую когда-то перелистывал в метро, читая через плечо у незнакомой девушки несколько страниц фантастического романа. И вспомнил текст. Не весь, но страницу — почти полностью. Расположение абзацев. Даже пятно на бумаге у нижнего поля. Он глотнул сухим горлом.

— Вот только этого мне и не хватало, — пробурчал он.

Шутка вышла неудачной. Смеяться не хотелось. Прошло, наверное, часов восемь, прежде чем ему наконец повезло. Сначала он услышал шум. Далёкий, низкий, глухой грохот, от которого мусорные насыпи под ногами едва заметно вздрагивали. Алексей присел за гребнем кучи и настороженно посмотрел в ту сторону. Где-то впереди, за несколькими рядами отвалов, что-то тяжёлое сыпалось вниз. Слышались удары, скрежет, металлический лязг и короткий протяжный рёв механизма.

Он долго колебался. Шум мог означать опасность. А мог означать свежий мусор. Свежий мусор означал шанс. Алексей осторожно двинулся туда. Новый отвал он увидел с вершины очередной кучи. Внизу, в широкой впадине между насыпями, лежала ещё не разобранная гора разнообразного хлама. От неё поднимался лёгкий пар. Кое-где что-то потрескивало, оседало, съезжало вниз. Среди обломков виднелись мягкие пакеты, герметичные коробки, разорванные контейнеры, блестящие плёнки, обломки посуды, гибкие трубки и мятые прозрачные ёмкости.

И запах. Не гниль. Не палёный пластик. Не химия. Еда. Точнее, то, что могло быть едой. Алексей спустился вниз быстрее, чем собирался. На середине склона поскользнулся, но удержался, ухватившись за выступающий прут арматуры. Соскочил на более ровный участок, присел и начал разгребать ближайший слой.

Первый пакет оказался разорванным. Внутри липкая масса, похожая на кашу, уже начала киснуть. Второй контейнер был треснут и вонял. Третий — пустой.

Потом ему повезло. Плоская прозрачная упаковка, запаянная по краям. Внутри — несколько сероватых кусков, похожих на хлеб или пресованное тесто. Плёнка целая. Алексей долго крутил её в руках, ища повреждения, потом осторожно надрезал край острым обломком пластика.

Запах был странный, но не отвратительный. Он отломил крошечный кусочек, положил на язык и замер. Вкус был почти никакой. Немного солёный, немного кисловатый, с привкусом картона. Но это была еда.

Настоящая еда. Алексей заставил себя не глотать всё сразу. Медленно прожевал, подождал. Тошноты не было. Жжения тоже. Он съел ещё кусок. Потом ещё.

Воду он нашёл через несколько минут. Прозрачная мягкая ёмкость с синеватой жидкостью внутри. На боковой поверхности — незнакомые символы, аккуратный ряд пиктограмм и что-то похожее на инструкцию. Он ничего не понимал, но упаковка была цела. Жидкость не мутная. Без осадка. Без резкого запаха.

Алексей надкусил край, но материал не поддался. Пришлось воспользоваться обломком. Когда первые глотки потекли в горло, он чуть не застонал от облегчения. Вода была немного сладковатой, с едва заметным металлическим привкусом. Возможно, это вообще был какой-то напиток, а не вода. Но сейчас ему было всё равно.

Он пил медленно, заставляя себя останавливаться. Нельзя было напиваться сразу после долгой жажды. Он это помнил. Откуда именно — из какой-то статьи, передачи или инструкции по выживанию — он не знал, но помнил чётко.

Потом рядом что-то звякнуло. Алексей замер. На противоположной стороне отвала стояли трое. Он не услышал, как они подошли. Или услышал, но не понял, что этот звук означает людей. Мужчины смотрели на него.

Они были грязные, заросшие, в лохмотьях, с мешками за спиной и металлическими прутьями в руках. Один имел лицо, почти полностью скрытое под взлохмаченной бородой. Второй был худой, долгорукий, с перевязанным куском ткани плечом. Третий — ниже, шире, с тяжёлым взглядом и разбитым носом.

Выглядели они как бомжи с вокзала. Только этот вокзал стоял не на Земле, а посреди чужой планеты.

Низший что-то рявкнул. Слова были непонятны. Вообще непонятны. Ни на что знакомое язык не был похож. Но интонацию Алексей понял сразу.

Убирайся. Он медленно поднял руки, показывая, что не держит оружия. Худой сделал шаг вперёд и поднял прут. Второй сказал что-то короткое, резкое. Третий сплюнул в сторону и тоже двинулся ближе. Алексей не стал проверять, готовы ли они бить ребёнка.

Ему было сорок с лишним лет в голове, но тело оставалось телом парня. Трое взрослых мужчин с металлическими прутьями — это не ситуация для героизма. Это ситуация для отступления.

Он медленно положил недоеденную упаковку на землю, но одну целую ёмкость с напитком незаметно прижал к себе локтем. Потом сделал шаг назад. Ещё один.

Низший снова рявкнул. Алексей развернулся и пошёл. Не побежал. Бег мог спровоцировать погоню. Он шёл быстро, но без резких движений, пока не скрылся за склоном. Только там позволил себе ускориться.

Когда отвал остался позади, он остановился между двумя наклонными плитами и тяжело выдохнул. Руки дрожали. Не от усталости. От злости и страха. Он жив. Он нашёл воду. Нашёл еду. И почти сразу кто-то сильнее показал ему простую истину этого мира: здесь ничто не твоё, пока ты не можешь это защитить.

Алексей присел на корточки, разорвал ещё одну упаковку, которую успел прихватить, и заставил себя есть. Отвращение накатывало волнами. Не столько от еды, сколько от всего вокруг: грязи, запаха, собственного вида, необходимости копаться в мусоре, как животное.

Но он ел. Потому что живые едят. Мёртвые могут позволить себе брезгливость. Сумерки надвигались быстро. Мир менялся. То, что днём казалось просто горами мусора, теперь превращалось в тёмные хребты, провалы и ловушки. Где-то далеко снова грохотало. В другой стороне резко скрежетнул металл, будто что-то большое сдвинулось под собственным весом. В воздухе появился холод.

Алексей понял, что ночевать под открытым небом нельзя. Он долго искал место. Первый провал между плитами оказался слишком открытым. Второй вонял химией. Третий мог обвалиться от одного неудачного движения. Наконец он нашёл что-то похожее на узкую нишу под кучей больших обломков. Сверху лежала толстая изогнутая панель, с боков её подпирали металлические балки. Пространства хватало только чтобы залезть внутрь и скрутиться на боку.

Зато сверху ничего не должно было упасть сразу. Или, по крайней мере, он на это надеялся. Алексей затащил ко входу несколько более лёгких кусков пластика, прикрыл ими щель, оставив узкий просвет для воздуха. Рядом положил обломок металла, который можно было использовать как нож или дубинку. Потом лёг, прижав к груди ёмкость с остатками напитка.

Тьма густела. Он не спал. Каждый звук заставлял его открывать глаза. Где-то сыпался мелкий щебень. Где-то шуршало что-то живое или очень похожее на живое. То и дело доносился далёкий гул механизмов. Несколько раз земля под ним едва заметно вздрагивала, и Алексей невольно замирал, представляя, как сверху на него обрушиваются несколько сотен тонн мусора.

Он не знал этого мира. Не знал, есть ли здесь хищники. Не знал, вернутся ли те трое. Не знал, кто и когда сбрасывает новые отвалы. Не знал даже, доживёт ли до утра. Но одно он уже понял. Это не сон.

И если он хочет выжить, ему придётся научиться жить здесь быстрее, чем этот мир успеет его убить.