Цель «купить корабль» звучала красиво только для тех, кто никогда не открывал реестр расходов.

Алекс открыл.

Жильё в центре он искал девять дней.

Первый вариант был дёшев, пока он не увидел потолок: конденсат стекал по швам, а симбионт сразу подсветил споры грибка, которые даже местная вентиляция считала оскорблением. Второй имел прекрасный вид, но договор прятал пункт о «динамическом изменении тарифа в случае повышения локального спроса», что человеческим языком означало: тебя выселят, как только рядом появится кто-то богаче. Третий показывал агент с таким лицом, будто продавал не комнату, а шанс на духовное возрождение. Комната пахла старыми фильтрами и чужими носками.

На четвёртый день Алекс понял, что ненавидит недвижимость больше, чем боевые симуляторы.

На седьмой — что дешёвое жильё в центре существует лишь в рекламе, мошенничестве и воспоминаниях людей, которые получили его двадцать лет назад.

На девятый он нашёл маленький блок над ремонтным двором: узкая комната, отдельный санузел, стол, ниша для сна, нормальная вентиляция, толстые стены, плохой вид на склады и прекрасная близость к работе. Соседом слева был диспетчер ночных грузов, который почти не бывал дома. Справа — женщина с тремя сервисными дроидами и характером охранной системы.

— Шуметь после двадцать третьей нельзя, — сказала она вместо приветствия.

— Я тоже так считаю.

— Девушек водить?

— Не после двадцать третьей.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Техник?

— Пока что — будущий.

— Хуже. Вы все думаете, что стены созданы для проверки вибраций.

Алекс подписал договор в тот же день.

Не потому, что жильё было идеальным. Потому что оно имело дверь, которая закрывалась, стол, на котором можно было раскладывать инструменты, и достаточно тишины, чтобы учиться. После лет капсул это казалось почти непристойной роскошью.

Первую ночь он проснулся дважды.

Не из-за шума.

Из-за того, что вокруг было слишком спокойно.

Утром он открыл реестр кораблей.

Потом закрыл.

Потом открыл снова, уже с гхиром рядом.

Корабль стоил не только денег. За каждой ценой тянулся хвост: базы знаний, лицензии, страховки, доковое место, топливо, первичная инспекция, право на гиперпереход, право работать с орбитальным ломом, право выпускать технических дроидов за пределы корпуса. Отдельной строкой нигде не было написано «право не быть идиотом в вакууме», но за отсутствием баз система, казалось, считала это недоказанным.

Первым он посмотрел скауты и одноместные технические челноки. Дешёвые, быстрые, красивые на картинках. Через час стало ясно: для человека, который собирается работать с обломками, таскать модули и выпускать технических дроидов, скаут — это не корабль, а дорогая коробка для разочарований.

Старые корветы выглядели серьёзнее. На них уже можно было жить. На них даже можно было мечтать. Проблема была в том, что слово «корвет» в реестрах Содружества означало не один класс, а целое семейство машин: от малых рабочих корпусов до тяжёлых патрульных судов, которые одинокий владелец мог только рассматривать с безопасного расстояния. Алекс открыл раздел тяжёлых корветов, увидел цены на замену маневровых узлов, страховку, допуск к межсистемным маршрутам — и очень тихо закрыл мечту.

Фрегаты он открывал уже почти с уважением к собственному упрямству. Они имели мастерские, шлюзы, дроновые отсеки и трюмы, но вместе с ними — экипажные требования, более высокие страховки, более дорогой искин, больше лицензий и такие расходы на регламент, что каждый пункт выглядел как отдельная угроза. Для первого корабля это было не «круто». Это было неразумно.

Поэтому он вернулся к малому классу. Не к красивому. К рабочему.

«Краб-4М» был дёшев и упрям, как старый доковый возок, но почти не имел автономности. «Сыч-12С» имел хорошие сканеры, зато трюм, в который хотелось класть не груз, а стыд. «Муха-ТР3» стоила приятно, пока он не открыл журнал аварий и не понял, что название там не случайное.

Потом он открыл «Ремору-КР4». Малый инженерно-ремонтный корвет четвёртого поколения. Старый, некрасивый, без геройского блеска. Асимметричный корпус, будто сложенный не для парадов, а для работы; маленькая мастерская; дроновый отсек; внешние крепления для ремонтных манипуляторов; пара тяговых узлов; небольшой, но честный трюм; слабое гражданское вооружение; орбитально-системный допуск и возможность работать с металлом, а не с мечтами.

Он не мог таскать крейсеры. Не мог брать военные контракты. Не мог играть в капитана большого корабля. Зато мог резать, диагностировать, фиксировать обломки тяговыми лучами, буксировать мелкое, ремонтировать простое, выпускать технических дроидов, собирать полезное и постепенно дорасти до большего.

«Ремора» не обещала славы.

Она обещала работу.

Это звучало надёжнее.

Алекс смотрел на «Ремору» долго.

К Норе он попал задолго до покупки «Реморы» — через дрон.

Точнее — через то, что дрон после очередной вылазки наконец честно сдался. Он не упал драматично, не взорвался и не попытался героически доползти до владельца. Просто завис в воздухе, дёрнул одним крылом-лепестком, издал тонкий обиженный писк и сел Алексею прямо в пыль под ноги.

Симбионт сухо подсветил список отказов. Список был длинный, неприятный и дорогой.

— Я тоже рад тебя видеть, — сказал Алекс дрону.

Дрон не ответил. Это было самое разумное, что он сделал за всё утро.

Алекс мог бы снова разобрать его сам, заменить несколько контактов, подтянуть крыло, выругаться на сенсорный блок и собрать назад что-то, что ещё день-два притворялось бы рабочим. Но после нейросети он уже достаточно знал о технике, чтобы понимать: иногда самое разумное решение — признать, что ты упёрся в предел собственного мастерства.

Он открыл местный справочник, отфильтровал мастерские дронов и дроидов, откинул те, где обещали «ремонт чего угодно за пять минут», и пошёл к контейнерному ряду на краю рынка.

Мастерская Норы занимала два сваренных между собой контейнера. На одной стороне висели несколько дешёвых обзорных дронов, на другой — стойка со старыми сервисными дроидами, которые смотрели на прохожих пустыми оптическими гнёздами. Вывеска была проста: «НОРА. ДРОНЫ, ДРОИДЫ, РЕМОНТ. НЕ ТОРГУЮСЬ С ИДИОТАМИ».

Алекс прочитал последнюю строку и решил, что место вызывает доверие.

Нора была низкая, широкая в плечах, с короткими седыми волосами и левым глазом-имплантом, который время от времени щёлкал диафрагмой. Она взяла дрон, покрутила в руках, открыла боковую крышку и посмотрела внутрь.

— Его что, пережевали и выплюнули?

— Примерно так он и работал последние месяцы.

— Это не работа. Это медленное издевательство над техникой.

— Я его ремонтировал.

— Я вижу. Именно поэтому и спрашиваю, кто его пережевал.

Алекс хотел возразить, но посмотрел на поцарапанный корпус, погнутое крыло, следы полевой пайки и две разные марки изоляционного геля на одном узле. Не возразил.

Нора не стала его другом сразу. Она вообще ни с кем не становилась другом быстро. Зато она честно сказала, какие сенсоры в дроне стоит заменить, какие ещё поживут, а какие лучше не покупать, потому что продавец в соседнем ряду «имеет руки мясника и совесть рекламного автомата».

Через месяц Алекс начал носить ей мелкие узлы на оценку.

Через три — она уже ворчала, если он приносил грязные детали.

Через полгода, когда он снова принёс ей потрёпанный сенсорный модуль и сам правильно назвал две из трёх неисправностей, Нора долго смотрела то на модуль, то на него.

— Из тебя будет толк, — сказала она наконец.

Алекс насторожился.

— Это похвала или предупреждение?

— В моём исполнении — почти признание в любви. Не привыкай.

Он улыбнулся.

— Принял.

— И мой детали нормально. Толк толком, а грязь в сервоприводе — это всё равно грязь.

После этого Алекс начал чаще советоваться с Норой насчёт дронов и дроидов. Не потому, что она сюсюкалась. Именно потому, что не сюсюкалась. Гализ вообще редко хвалил людей. Если кто-то на Гализе говорил, что из тебя будет толк, это весило больше десятка рекламных сертификатов.

На базы за эти годы ушло почти столько же нервов, сколько кредитов. «Пилот малых кораблей» впервые перестал быть красивым словом после третьей ночи в симуляторе: Алекс наконец понял, что пилот в Содружестве не «крутит штурвал». Он ставит задачу, задаёт границы, читает решение искина и вовремя видит, когда машина ведёт его к дорогому глупому поступку. Для «Реморы» этого было мало, но без этого его вообще не подпустили бы к шлюзу.

«Навигация» научила не верить прямым маршрутам. «Навигационные системы» — не путать карту с пространством. «Системы связи» объяснили, почему молчание корабля иногда страшнее плохого сигнала. «Сканеры» дали ему новые глаза, но быстро напомнили: плохие данные, обработанные блестящим искином, всё равно остаются плохими данными.

Корабельные базы оказались отдельным болотом. «Энергосистемы малых кораблей», «Системы жизнеобеспечения», «Устройство корпусов», «Искины. Эксплуатация», «Технические дроиды», «Тяговые лучи и фиксация обломков», «Ремонтные манипуляторы», «Энергетические щиты малого класса» — каждая открывала не дверь, а ещё один коридор с табличкой «плати». Алекс платил. Ругался, но платил.

Он взял и базовые оборонные пакеты: малые корабельные оружейные системы, расчёт упреждения, анализ траекторий, маневры уклонения, основы обороны кораблей и станций. Не потому, что собирался воевать. Потому что даже ремонтный корвет в плохом месте может стать мишенью, а незнание не броня.

РЭБ он купил лишь базовый курс. Не для того, чтобы играть в спецслужбы. Чтобы понимать, когда его сканер врёт не из-за старости, а потому что кто-то заставляет его врать.

Дороже всего оставалось «Инженерное дело» третьего уровня. Не потому, что стоило больше всего. Потому что оно упрямо ломало земную привычку искать «как бы обойти». В Содружестве хорошая техника не просила обходов. Она требовала знать стандарт, понимать, почему его написали кровью, и только потом решать, имеешь ли право его нарушить.

Ручное оружие он тоже не игнорировал. Не ради героики. Игольник, станеры, парализаторы, кинетика, ближний бой и самооборона с подручными предметами — всё это было не про красивые приёмы, а про шанс дожить до следующего утра, когда кто-то решит, что твой профиль и твой рюкзак стоят больше твоей жизни.

ИК рос медленно, без фанфар. Третий курс Нивей, нейросеть пятого поколения, открытые сертификаты, чистые контракты, налоги, первые профессиональные допуски — каждая строка добавляла немного веса его имени. За сотню он перевалил незаметно. Потом — за полторы. До двухсот не дотянул, но для малого гражданского инженерно-ремонтного корвета четвёртого поколения этого хватало: с ограниченным вооружением, страховкой, реестром работ и длинным списком того, что ему всё ещё нельзя.

Экзамены он сдавал не с первой попытки.

Раст появился на тренажёрах.

Не Раст из красивых рекламных курсов, где инструкторы улыбаются будущим пилотам и говорят, что каждый может коснуться звёзд. Этот Раст был бывшим военным пилотом малых кораблей, с хромой ногой, шрамом вдоль шеи и голосом человека, который давно потерял веру в мотивационные речи.

Он принимал практику по доковому манёвру.

После первой попытки Алекса Раст посмотрел на запись, потёр переносицу и сказал:

— Ты не пилот.

— Я знаю.

— Нет. Ты думаешь, что пилот — это тот, кто ведёт корабль. В нормальном пространстве корабль ведёт искин. Пилот говорит, куда, зачем и в каких пределах риска. А потом смотрит, не решила ли машина красиво тебя убить.

Алекс промолчал.

— Ещё раз.

На второй попытке он попытался «помочь» тренажёрному искину руками и задел условный контейнер.

— Мёртвый грузчик, — сказал Раст.

— Это симуляция.

— Именно поэтому он умер дёшево.

На третьей попытке Алекс дал искину больше свободы, но запоздал с ограничением коридора. Тренажёр показал красный сектор, как пощёчину.

— Взлёт, посадка, стыковка, орбитальный трафик, — сказал Раст. — Там искины разговаривают с искинами быстрее, чем ты успеваешь испугаться. Человек в этой петле — старший контролёр. Не бог. Не герой. Контролёр.

— А ручное управление?

— Для аварий, дикой планеты, выгоревшего искина или дурака, который очень хочет стать примером в учебной базе.

Раст наклонился ближе.

— Ты хорошо выживаешь, Ал Рей. Это видно. Но выживание — не управление кораблём. На свалке ошибка убивает тебя. В корабле твоя ошибка убьёт ещё кого-то, даже если этот «кто-то» пока что дрон, пассажир или дурак, который стоит у шлюза.

После этого Алекс перестал относиться к симуляторам как к формальности.

Он приходил утром. Уходил вечером. Строил маршруты, проваливал стыковки, ругался с тренажёром, слушал Раста и ненавидел каждую минуту, в которой тот был прав.

О старости Раста Алекс узнал не сразу. Сначала видел только хромоту, сухие движения и то, как бывший пилот иногда замирал перед лестницей, будто торговался с собственным телом.

Позже, за гхиром в доковом баре, Раст сказал это сам:

— Медицина долго держит корпус в строю. Потом корпус начинает требовать деталей, которые уже не продают дёшево. Мои лимиты восстановления почти выбраны. Дальше — капсулы нового поколения, препараты, которые стоят как твоя «Ремора», и врачи, что берут за улыбку больше, чем ты за месяц работы.

— И ты всё равно учишь таких, как я?

— Именно поэтому и учу. Кто-то должен кричать на вас до того, как это сделает вакуум.

Когда Алекс наконец сдал манёвровый модуль, Раст только кивнул.

— Теперь ты хотя бы опасен не для всех сразу.

— Это похвала?

— Не привыкай.

Это было обидно больше всего.

Теорию — легко. Практику — нет. На симуляторе докового манёвра он дважды задел условный контейнер. На работе с техническим дроном один раз перегрел манипулятор, потому что слишком доверился расчёту и забыл, что в реальном вакууме старые дроны имеют собственное мнение о жизни. На юридическом модуле чуть не провалил вопрос об ответственности за найденный закрытый военный блок.

— Ты слишком думаешь как искатель, — сказал экзаменационный искин ровным голосом. — Для капитана это риск.

Алекс сидел в симуляционной капсуле, мокрый от пота, и хотел поспорить.

Не стал.

Искин был прав.

Искатель видит вещь и думает, как её взять.

Капитан должен подумать, переживёт ли экипаж последствия.

Даже если экипаж пока состоит из него самого, дрона с плохим характером и будущего корабельного искина.

На третьей попытке он сдал.

Сертификат открылся в профиле тихо, без фанфар. Просто новая строка. Новое право. Новая ответственность.

Вечером Харн принёс бутылку гхира лучшего сорта, чем они обычно позволяли себе.

Прощание с Харном вышло грубым, потому что иначе они оба не выдержали бы.

Харн пришёл в доковый бар с маленьким металлическим ящиком и поставил его перед Алексом так, будто бросал вызов.

— Бери.

— Что это?

— Набор нормальных ручных фиксаторов. Не тот блестящий позор, который продают молодым капитанам.

— Харн, это дорого.

— Потому и бери, пока я не передумал.

Алекс открыл ящик. Инструмент был старый, потёртый, но ухоженный до блеска. На одном фиксаторе виднелась мелкая царапина в форме полумесяца.

— Твой?

— Был. Теперь твой.

— Я могу заплатить.

Харн посмотрел на него так, что Алекс закрыл рот.

— Заплатишь, когда не убьёшь себя на первом же контракте.

Они молчали. Потом Харн, не глядя, сунул ему ещё одну мелочь — ту самую старую детскую наклейку с зелёным зверем, которую Алекс когда-то заметил на его ящике.

— Она от дочери, — сказал Харн хрипло. — Не спрашивай. Просто приклей где-нибудь, где искин не будет ворчать.

Алекс взял наклейку очень осторожно.

— Спасибо.

— Не устраивай из этого сцену.

— Не буду.

— И не называй корабль «домом», пока не заменил аварийные клапаны. Это не романтика, это статистика смертей.

— Принял.

Харн кивнул, поднял кружку гхира.

— За Ал Рея. Пусть будет чуть менее глупым, чем выглядит.

— За Харна. Пусть когда-нибудь научится говорить приятные вещи.

— Не дождёшься.

С Лисой было тише.

Она не плакала. Лиса вообще не любила делать подарки людям, которые могут не вернуться. Она просто закрыла бар раньше, поставила на стол две чашки куафа и долго молчала.

— Ты же понимаешь, — сказала она наконец, — что я не буду ждать у окна и смотреть в небо?

— У тебя нет окна на небо.

— Вот именно.

Он улыбнулся, но улыбка вышла кривой.

— Я не прошу ждать.

— Хорошо. Потому что я бы отказалась.

Она пододвинула ему маленькую музыкальную карту. Новую. На корпусе кто-то нарисовал рукой кривую звезду.

— Возьмёшь. Когда твой корабль начнёт скрипеть и ты решишь, что это конец, включишь. Там плохая музыка. Она отвлекает от страха.

— Проверено?

— На мне — да.

Алекс положил карту во внутренний карман.

— Я вернусь.

Лиса глянула на него внимательно.

— Не обещай красиво. Просто делай так, чтобы было куда.

Он кивнул.

Это была самая честная форма прощания, которую он слышал.

— За капитана, — сказал он.

— Ещё не капитан.

— Уже достаточно глуп, чтобы им стать.

Лиса поставила перед Алексом тарелку горячей еды и строго сказала:

— Когда разобьёшься, я твои долги не плачу.

— Я тоже.

— Вот и договорились.

Она улыбнулась, но глаза остались серьёзными.

Алекс вдруг понял, что ему будет не хватать этого места. Не мусора. Не пыли. Не постоянной готовности к удару. А людей, которые научились произносить «Ал» так, будто это действительно его имя.