«Ремора-КР4» стояла в третьем доковом кольце орбитальной станции и выглядела не как мечта, а как инструмент, который долго использовали по назначению, а потом ещё немного — вопреки здравому смыслу.

К «Реморе» он ещё раз спустился на поверхность.

Не за деньгами. Не за находками. За точкой.

Алекс взял старый маршрут к окраине сектора 14-2, не самый короткий и не самый безопасный. Нейросеть несколько раз предлагала оптимизацию, потом поняла бесполезность процесса и замолчала. Дрон шёл высоко. Сканер молчал в рюкзаке. Он не искал ценное.

Место первого отвала изменилось. Конечно, изменилось. Свалка не хранила памятников. Там, где он когда-то проснулся голым и не мог понять, почему рука такая маленькая, теперь лежал другой слой: тёмные корпуса бытовых станций, раздавленные контейнеры, куски теплозащитных панелей, пыль.

Ничего от его первой ночи.

И всё равно он узнал склон.

Не глазами. Телом.

Алекс стоял долго. Ветер тянул по земле мелкую пыль, цеплялся за край накидки, стучал крошками металла по ботинкам. В памяти, без разрешения и без милосердия, поднялось всё: холод пластика на коже, первая вода, страх перед чужими голосами, первая лепёшка, первая ночь, когда он не знал, проснётся ли.

Он достал из кармана маленького пластикового зверя, найденного в подземных руинах. Отломанное ухо, стёртые глаза, нулевая цена.

Положил его между двумя обломками так, чтобы его не сразу засыпало пылью.

— Не памятник, — сказал он тихо. — Просто метка.

Симбионт не комментировал.

Хорошо.

Некоторые вещи не требовали протокола.

На обратном пути он зашёл в старый хаб. Сектор 14-2 встретил его знакомо: запахами, криком, подозрительными взглядами и стенами, которые казались ниже, чем в памяти. Он купил лепёшку в той же зоне, где когда-то стоял с двумя кредитными пластинами в руке. Лепёшка была хуже, чем он помнил.

Или он изменился.

Скорее — и то, и другое.

Корпус имел царапины. Левый ремонтный манипулятор был новее правого и из-за этого раздражал симметрию. На обшивке виднелись заплатки трёх разных партий. Один внешний сенсорный блок заменили дешёвым аналогом. Передний тяговый узел работал, но искин сразу пометил его жёлтым. Продавец называл это «рабочими следами». Алекс называл это «перечнем будущих расходов».

Но силовая рама была цела.

Реактор — старый, зато обслуживаемый.

Короткий гиперпривод — четвёртого поколения, без рекордов и без права на дальние маршруты без дополнительных допусков, зато с честной историей регламентов.

Мастерская — маленькая, зато настоящая.

Дроновый отсек — на шесть лёгких технических аппаратов, из которых в комплекте шли лишь три: два живых, один на запчасти.

Трюм — малый по меркам корвета, но достаточный для модулей, которые одинокий инженер может законно демонтировать без тяжёлой доковой бригады.

Корабельный искин имел характер старого бухгалтера. На первый запрос он выдал сорок семь предупреждений, девять рекомендаций, три требования к немедленному обслуживанию и одну сухую фразу: «Эксплуатация возможна при условии соблюдения ограничений».

Алекс почувствовал почти нежность.

— Мы с тобой подружимся.

Искин не ответил. Возможно, презирал преждевременные эмоциональные инвестиции.

Проверка длилась два дня. Он нанял независимого инспектора, хотя продавец обижался так искренне, будто само слово «инспектор» было плевком в родословную. Инспектор нашёл ещё четыре проблемы. Продавец побледнел. Алекс сбил цену.

Сбор вещей занял меньше времени, чем он боялся, и больше, чем должен был.

Старый тестер — уже почти ненужный, но первый. Взять.

Потёртый пончо-плащ — давно заменённый, но именно в нём он пережил первые годы. Не носить. Сохранить.

Пластины из подземных руин — технической ценности мало, памяти много. Взять одну.

Запасные фильтры, дроновые линзы от Норы, Харнов инструментальный ящик, музыкальная карта Лисы, старый браском, который после нейросети стал скорее резервным узлом, чем главным устройством.

Каждая вещь тянула нитку.

Каждая нитка вела вниз, на планету.

Алекс не был сентиментальным. По крайней мере любил так думать. Но когда он закрыл пустую комнату над ремонтным двором и подтвердил расторжение аренды под протокол, в груди стало странно пусто.

Симбионт предложил дыхательный режим.

— Не надо, — сказал он.

На этот раз голос не дрожал.

Просто был тихий.

Итог всё равно болел.

Подержанный корпус с рабочим комплектом — один миллион двести сорок тысяч кредитов. Обязательное переоформление, страховка, доковые сборы, первичный сервис, топливо, запасные фильтры, ремонтный комплект четвёртого ранга, обновление инженерного искина, проверка медзоны, три старых лёгких технических дрона третьего ранга, расходники для манипуляторов и депозит под доковое обслуживание — ещё около шестисот пятидесяти тысяч.

Итоговая сумма почти коснулась двух миллионов. Его счёт после оплаты выглядел так, будто его ограбили цивилизованно, по закону, с печатями и сервисной улыбкой.

Алекс подписал последний документ под протокол.

Генный ключ подтвердил сделку.

На миг он просто сидел в приёмной докового офиса и смотрел на строку в профиле.

Владелец: Ал Рей.

Корабль: «Ремора-КР4», малый инженерно-ремонтный корвет четвёртого поколения, гражданская регистрация Аратана, ограниченная зона работ, орбитально-системные операции, право на демонтаж, диагностику, буксировку лёгких объектов и техническое обслуживание списанных малых судов и узлов.

Не сон.

Не подарок.

Не случайность.

Собственность.

Ответственность.

Долг перед самим собой.

Первый подъём на мостик был не торжественным. Люк заехал на второй секунде и открылся лишь после повторной команды. В коридоре пахло металлом, старой изоляцией и сухим воздухом корабельной системы жизнеобеспечения. Свет в одном секторе мигал. Где-то в стене тихо щёлкал клапан, который не должен был щёлкать с такой периодичностью.

Алекс остановился и улыбнулся.

Дом.

Очень дорогой, старый, проблемный и потенциально смертельный.

Но дом.

Пост управления оказался меньше, чем он представлял. Центральное кресло, одна вспомогательная консоль, пульт инженерного контроля, обзорные экраны вместо больших окон, потому что настоящие окна на кораблях делают либо для туристов, либо для дураков. Искин подключил его профиль, проверил права, лицензии, базы, медицинское состояние и лишь тогда разрешил сесть.

Кресло подстроилось под тело.

Контакты комбинезона соединились с системой.

Нейросеть открыла канал, осторожно, в учебном режиме, без полного слияния. На экранах ожила схема корабля: реактор, приводы, жизнеобеспечение, трюм, дроновый отсек, повреждённый сенсорный блок, список отложенных ремонтов длиннее некоторых глав его жизни.

Потом главный экран показал Гализ.

Планета висела под станцией тяжёлым серо-бурым шаром. Облака пыли, бледные пятна хабов, линии орбитальных маршрутов, кольцо перерабатывающих структур, световые точки шаттлов. Где-то там были первый отвал, самодельная накидка, вода из ресторанного мусора, Малл, старые скупщики, Лиса, Харн, капсулы, драки, голод, страх, первые кредиты, первая смерть, первое «Ал».

Долгая эпоха.

Не красивая.

Его.

Алекс смотрел на планету и не пытался сразу считать маршруты. Не открывал контракты. Не проверял цены на дроны. Не составлял список ремонтов, хотя список сам настойчиво висел сбоку и намекал, что романтика романтикой, а клапан всё равно надо менять.

Он просто сидел.

Тихо.

На собственном мостике.

Через несколько минут искин сухо сообщил:

— Капитан, рекомендуется подтвердить первичный план обслуживания.

Капитан.

Слово ударило не громко. Мягко. Словно дверь, которую долго не открывали, вдруг поддалась.

Алекс провёл пальцами по подлокотнику. Металл был тёплым.

— Подтверждаю, — сказал он. — Только не сейчас.

— Откладывание регламента не рекомендуется.

— Я знаю.

— Причина откладывания?

Алекс посмотрел на Гализ. На планету-свалку, которая убивала, кормила, учила и не прощала дураков. На место, куда он упал голым мальчишкой с памятью мёртвого земного инженера. На мир, который не стал добрым, но позволил ему выжить.

— Закончилась одна эпоха, — сказал он тихо.

Искин молчал ровно две секунды.

— Формулировка не является технической причиной.

Алекс улыбнулся.

— Привыкай.

За экраном медленно проходил шаттл. Где-то внизу на поверхность падали новые горы мусора. Где-то в галонете уже ждали контракты на орбитальный демонтаж. Где-то за пределами системы были другие планеты, другие корабли, другие правила и другие опасности.

Впервые за много лет мысль о неизвестном не пахла голодом.

Она пахла простором.

Алекс Рейн — Ал Рей в открытом профиле, Алексей Орлов в памяти, парень со свалки в чужих глазах и инженер в собственных — смотрел на Гализ и чувствовал не покой, а что-то лучшее.

Любопытство.

Оно было безграничным.