Галонет не открылся ему сразу целым миром. Он открывался кусками, и каждый кусок царапал по самолюбию.

Детский модуль показывал улыбающуюся девочку в чистом комбинезоне. Она теряла кредитную пластину, плакала, потом находила её через сервис поиска. Алексей смотрел на это, жуя дешёвую лепёшку, и думал, что в преддверии такую пластину нашли бы быстрее. Просто не вернули бы.

Другой ролик объяснял, почему нельзя лезть в технические зоны без допуска. На экране мальчик касался красного люка, получал лёгкий электрический удар и бежал к маме. Алексей невольно посмотрел на собственные руки. Шрамов на новом теле было мало — оно заживало слишком хорошо, — но память услужливо подкинула все порезы, ожоги и отравления последних лет.

Идеальная память не давала выбирать, что оставить.

Название планеты он узнал не из торжественной справки, а из детской игры. На экране надо было перетаскивать мусорные потоки в правильные зоны утилизации. Над картой светилось название: Гализ. Ниже мелким шрифтом шли реестровые обозначения, сухие и длинные, но он почти не смотрел на них.

Гализ.

Не просто «свалка». Не случайная яма в чужом мире. Планета с названием, реестром, налогами, хабами, маршрутом шаттлов и детьми, которые с детства учились, куда не совать руку.

Это почему-то ударило сильнее, чем должно было.

Он долго сидел в капсуле, слушал, как за стенкой кто-то кашляет и ругается с автоматом подачи воды, и думал о Киеве. Об улице после дождя. О мокром асфальте. О бабушкином пироге с яблоками, который всегда подгорал с одной стороны, потому что старая духовка грела неровно. На следующее утро он купил не самую дешёвую лепёшку, а ту, что пахла сладковатым тестом и дымом.

Лепёшка оказалась жёсткой, кислой и совсем не похожей на пирог.

Алексей всё равно съел её медленно.

О продолжительности жизни он узнал из раздела о здоровье. Там спокойно, почти весело объясняли, что гражданин с нейросетью, профилактикой и нормальным медицинским обслуживанием может прожить несколько столетий. В центральных мирах — больше.

Он перечитал строку трижды.

Потом снял очки.

В груди было пусто. Не от зависти даже. От масштаба. На Земле он умер, не успев даже понять, что умирает. Здесь люди планировали карьеру на сто лет вперёд, брали кредиты на несколько поколений обучения и называли детскими курсы, которые ему приходилось грызть как университет.

— Ну привет, новая норма, — сказал он тихо.

Старшие расы сначала показались сказкой с чужой полки. Аграфы — красивые, долговечные, холодно изящные. Сполоты — с кошачьими зрачками, пластикой и реакцией, которая заставляла людские справочники звучать осторожно. Официальный детский курс называл их старшими партнёрами. Алексей уже слишком хорошо знал, что вежливое слово не всегда означает добрую руку.

На видео аграфский дипломат говорил с человеческим губернатором. Оба улыбались. Губернатор — старательно, как человек, знающий цену улыбке. Аграф — так, будто улыбка была частью этикета, а не эмоцией. Потом кадр сменился: сполотский офицер шёл по ангару, и люди вокруг отступали ещё до того, как он приближался.

Алексей сохранил раздел, но не стал перечитывать. Слишком далеко. Слишком высоко. Свалка учила проще: если где-то есть старшие братья, сперва выясни, не ты ли в их дворе мелкий должник.

В конце недели он нашёл курсы Нивей. Серьёзные, дорогие, с проверками, тестами и сертификатом, который система признавала официально. Детская подготовительная программа без нейросети стоила три тысячи четыреста кредитов.

Он долго смотрело на цену.

Три тысячи четыреста — это не «много». Это было почти невозможно. Еда, фильтры, капсулы, инструменты, ремонты, взятки мелким сервисам, потери, болезни, плохие дни — всё это стояло между ним и кнопкой «оплатить».

Но под ценой светилась строка: официальный сертификат.

Алексей сохранил страницу. Не мечтой. Планом.