Ничего особенного, может быть, и не произошло, если бы не пришлось мне идти через кладбище на окраине старого Таганрога.
Смотрю, уже на выходе из кладбища стоит добротная, кованая из железа ограда и два памятника из черного полированного гранита. Подхожу ближе и читаю некрологи.
На одном, что поменьше, написано бронзой: «Добрикова Варвара Матвеевна. 20.06.1927 г. — 10.07.1997 г. Дорогой нашей жене от любящих и скорбящих мужей», на втором, с широким обелиском и постаментом, было начертано серебром: «Каменный Иван Петрович. 20.08.1917 г. — (нет даты смерти) и Соловьев Иван Семенович. 10.10.1917 г. — (нет даты смерти). Рабам Божьим от нас самих при жизни».
Я задумался над судьбой этих стариков, которые и по сей день живы, поставили себе памятник, не надеясь на потомков или своих родственников. А надпись на женском надгробье вообще сбила меня с толку: как могли «два мужа» любить одну жену, скорбя без лукавства? Я решил разыскать этих двух Иванов. Старый кладбищенский сторож дал мне адрес. И вот я оказался на улице Приморской. Внутри большого, огороженного кирпичным забором двора стоял особняк с мансардной крышей. Нажав дважды на кнопку звонка, я услышал лай дворового пса и шаги хозяина за калиткой, который шел медленно, успокаивая собаку.
— Кто там и чего надо? — хриплым голосом спросил старик.
— Извините за беспокойство… — нерешительно произнес я. — Меня к вам направила местная газета, собирающая материалы о жизни и деятельности таганрогских ветеранов. Может, откроете двери, поговорим?..
— Говори, зачем пришел, только честно?!
— Папаша, признаюсь честно! Был на местном кладбище, узнал о двух Иванах у сторожа… Заинтересовался их жизнью. И страсть как захотелось о них написать! Людям, особенно молодым, будет интересно прочитать о вас…
— Ладно, ты здесь постой, а я пойду посоветуюсь с братом…
Минут через пять калитка отворилась, и у входа стояли два Ивана, примерно одинакового роста, облысевшие, с седой бородой, оба в очках.
В беседе со стариками выяснилось, что Иван Петрович родился в Таганроге, а Иван Семенович — в Ростове-на-Дону, где они проживали, учились, работали до июля-августа 1941 года. Ивана Каменного призвали на фронт связистом и он оказался под Харьковом, а Ивана Соловьева — в пехоту и находился он в Макеевке (Украина). В июле 1942 года советские войска под натиском противника оставили Ростов и начали отступление в сторону Краснодара. В это же время Верховное командование советских войск по приказу № 227 («ни шагу назад») учредило «заградотряды», назначив командиров из войск НКВД. Сержанту связи Ивану Каменному «повезло», он стал одним из первых, которому было разрешено стрелять в отступающих «паникеров и трусов, предавших своих товарищей». Одним из таких, под Кущевской, оказался пехотинец Иван Соловьев.
При отступлении взвод, в котором служил Соловьев, был уничтожен противником. Только чудом уцелел Соловьев, получив ранение в левую руку. Истекая кровью, он решил скрыться в ближайшем колхозном сарае, чтобы как-то перевязать рану и перезарядить винтовку. Кто-то выстрелил в него из-за сарая и ранил в правую ногу. Пехотинец Соловьев остался на поле боя, а вечером его подобрали немцы.
Почти до 1944 года Иван Соловьев находился в немецком плену, работал на военном заводе в Ганновере. Только в апреле 1945 года лагерь был освобожден британскими войсками, и узника Соловьева, как и многих русских военнопленных, англичане передали советским войскам. Начались допросы и выяснение обстоятельств попадания в немецкий плен. Гражданина Соловьева И. С. отправили по этапу в «Воркутлаг» на 25 лет.
А старшина Иван Петрович Каменный дошел с боями до Вены и, по спецнабору, в ноябре 1945 года был переведен в надзорслужбу системы исправительно-трудовых лагерей МВД СССР. Вначале он служил в лагере немецких военнопленных в Елабуге, а потом в 1952 году его перевели в «Воркутлаг», на станцию Варгашор. Контингент заключенных состоял, в основном, из «указников» и политзаключенных по ст. 58. Старшина Каменный был назначен начальником штрафизолятора (ШИЗО). Волей судьбы (или чисто случайно) в этом лагере оказался заключенный Соловьев И. С., который провинился за допущенную «грубость» к оперуполномоченному по режиму. За этот проступок гражданина Соловьева посадили в ШИЗО на десять суток. Прошло трое суток, и заключенный Соловьев стуком в камерную дверь позвал начальника штрафизолятора: — Гражданин начальник, у меня распухла правая нога в месте ранения… Вызовите фельдшера, может, что-нибудь сделает, боль нестерпимая!
— А где ты воевал, что тебя ранило? — улыбаясь, спросил старшина.
— Под Кущевской в июле 1942 года, когда отступали на Краснодар…
— А не врешь? Я тоже в этом месте был… Тогда раненых было много…
— Мало того, что немец перебил мне левую руку, так какой-то… из наших выстрелил в правую ногу! Из-за него я попал в плен к немцам, а теперь ни за что страдаю здесь.
— Ладно, подожди… Я вызову санитара…
Каменный вошел в свой кабинет, сел на стул и задумался. Он вспомнил тот день, когда «подстреливал» бегунов с поля боя, и ему показалось, что он помнит искаженное лицо того солдата, которого ранил у сарая. «Неужели это я его тогда? Не может быть, не может…» — сокрушенно думал Каменный, метаясь по кабинету. Немного успокоившись, он вызвал из санчасти лагеря санитара и повел к Соловьеву.
Слушая исповедь бывшего надзирателя, я спросил:
— Но вы могли же договориться с лагерным начальством об отправке заключенного Соловьева в другой лагпункт?
— Вначале я думал об этом, а потом совесть меня замучила, я не находил себе места, хотел покончить с собой, прямо в штрафизоляторе… Но в этот момент кто-то кинул камушек в окно моего кабинета через запретную зону ШИЗО. Это был заключенный Иван Соловьев. Выскочив наружу, я затащил Ивана к себе. Весь спирт, что у меня был, мы тогда выпили и поклялись никогда больше не расставаться.
Иван Семенович подробно рассказал о том, как они вернулись из Воркуты в Таганрог и в 1966 году купили эту полуразваленную усадьбу. А что касается женитьбы и создания семьи, у двух Иванов не получилось. К моменту возвращения в Таганрог им уже было по пятьдесят лет…
Многие местные вдовы или молодые женщины приходили к ним в гости, восхищались хозяйственным порядком и роскошью двух Иванов. Но потенциальные женихи слишком дорожили своей свободой и уважением друг к другу. Единственная, кого они вначале зауважали, а потом и полюбили, была одинокая соседка Варвара Матвеевна, которая в шестнадцать лет, будучи в оккупации и без родителей, подверглась изнасилованию немцами. Все в округе знали об этом и, вместо сочувствия, возненавидели ее. Так она и прожила одна до 1968 года. И случилось так, что два Ивана пригласили ее к себе «кухарить» и платили ей жалованье побольше, чем она могла бы получать на предприятии. О том, как складывались интимные отношения с Варварой Матвеевной, старики рассказывать не стали, для них она осталась любимой и непорочной.
На мой нескромный вопрос: «Если, не дай Бог, что-то с вами случится, кто допишет на памятнике даты?», Иван Петрович посмотрел на Ивана Семеновича, улыбнулся и сказал: «Насчет этого мы написали завещание через нотариуса: усадьбу с домом передать безвозмездно детскому дому, а денежные сбережения — соседям после наших похорон…»
Вот на такой грустной ноте я распрощался со стариками Иванами и уехал благополучно в Ростов.