Летом 1975 года на празднование сорокалетия открытия Ростовского драматического театра им. Горького в наш город приехали Юрий Завадский и Вера Марецкая. После торжественного вечера ветераны сцены собрались за праздничным столом, звучали тосты в честь здравствующих актеров Ростовского драмтеатра и тех, которые не дожили до этого дня.

Вера Петровна Марецкая поинтересовалась у ветеранов драмтеатра: «Где теперь рабочий сцены Владимир? Он спас меня в 1939 году…».

Один из стариков вспомнил: «Говорят, его арестовали и посадили за какие-то дела… Славный был человек!»

Но Владимир Николаевич Чагаев, слава Богу, и по сей день живет в Ростове в кругу внуков и правнуков, вспоминая былое.

Послушаем его рассказ…

До конца 1936 г. я жил в Таганроге, был рабочим сцены в городском драмтеатре.

В июле 1935 года Юрий Александрович Завадский со своей театральной студией совершил гастрольную поездку по югу Советского Союза. В его труппу входили тогда еще мало известные актеры: Вера Марецкая, Николай Мордвинов, Ростислав Плятт…

Когда было открыто новое здание драмтеатра, то режиссером и директором театра назначили Владимира Бертольдовича Вильнера, он поставил спектакли: «Гибель эскадры», «Любовь Яровая» и «Платон Кречет». В этих спектаклях превосходно играли ростовские актеры П. Леонтьева, Г. Леондор, И. Швейцер, В. Шатуновский, В. Левицкий, но партийное начальство Азово-Черноморского края почему-то было недовольно художественным руководством и предложило возглавить драмтеатр Ю. А. Завадскому. В феврале 1936 года первый секретарь крайкома ВКП(б) Б. П. Шеболдаев представил нового главного режиссера коллективу. А в марте Завадский начал комплектовать театр техническим персоналом, привлекая кадры из Новочеркасска и Таганрога.

Так я, с молодой женой оказался в Ростове. Купил небольшой дом в Рабочем городке. В театре начались репетиции спектаклей «Любовь Яровая», где роль Яровой играла Вера Марецкая.

Я и мои товарищи участвовали в массовых сценах, изображали солдат и матросов, кричали «ур-ра», стреляли и бегали с винтовками по сцене.

Честно говоря, мне эти сцены борьбы за рабочее дело не нравились: я в детстве пережил грабеж и разорение личного хозяйства отца и наших родственников. Как-то после очередной репетиции я сказал вслух: «Сколько можно бегать с этими бандитами и голодранцами?»

На другой день меня вызвал Завадский и спросил:

— Это почему же, Володя, тебе не нравится революционный народ? Назвал их «бандитами и голодранцами».

— Юрий Александрович, наверное, от усталости вырвалось, — ответил я. И только потом осознал, что бы со мной было, если бы об этом узнал наш парторг.

Ростовский драмтеатр часто посещали городские власти, и охрану вели не только люди из НКВД, но и наших рабочих сцены привлекали к «дозору».

После большой «партийной чистки» бывшего секретаря крайкома ВКП(б) Б. П. Шеболдаева осудили и расстреляли как врага народа. С приходом нового секретаря уже Ростовского обкома ВКП(б) Е. Г. Евдокимова дотации из городского фонда на культуру резко сократились, и Ю. А. Завадский должен был ежемесячно согласовывать репертуар театра с отделом культуры обкома. Нам перестали платить за участие в массовых сценах, сократили премии, особенно когда ставились «нереволюционные» спектакли: «Горе от ума», «Укрощение строптивой» или «Хозяйка гостиницы». Из пьес советских драматургов больше всего нравилась местному партийному руководству «Платон Кречет» А. Корнейчука. Она почти не сходила со сцены. Весь город наизусть знал реплики героев. Актерам и нам постановка набила оскомину. Этот спектакль стал бы роковым для Веры Марецкой, если бы… Однако, все по порядку.

Вечером, после завершения очередного пленума обкома ВКП (б), в зрительном зале собрались секретари райкомов партии, сельские активисты и высшее областное руководство. Завадский до начала спектакля прошел по всем гримерным комнатам, за кулисами проверили нас — машиниста сцены и рабочих, чтобы все были на своих местах. Мы чувствовали, что шеф очень волнуется.

После успешного окончаний первых двух действий спектакля «Платон Кречет» меня позвал машинист сцены и предупредил, что один из охранников НКВД для удобства обзора за кулисами и доступа к машине поворота сценического круга, убрал ограждающие устройства — «фурки». Когда я попытался поставить «фурку» на место, охранник меня обругал и пригрозил. Пришлось мне спуститься в машинную яму и там стоять до окончания спектакля.

И вот в третьем действии, второй картине, когда председатель исполкома Берест сообщает о премировании хирурга Кречета командировкой с женой на Всемирный конгресс в Москву и Ленинград, происходит эмоциональная сцена с инженером Лидой, ее играла Вера Марецкая. Она неожиданно опирается на декорацию, фанерная стенка отклоняется, и Марецкая, потеряв равновесие, падает в люк глубиной около четырех метров!

Я в это время стоял у машины и успел подставить только руки. Марецкая с криком упала мне на голову и затем соскользнула на руки. Несмотря на страшную боль в шее, я смог ее удержать, она же потеряла сознание.

Охранник вместо того, чтобы подойти и помочь мне, куда-то убежал. Положив Марецкую на плечо, я поднялся из машинной ямы и понес актрису в гримерную.

Зрители ничего не поняли и, восхищенные игрой героини, долго аплодировали после того, как занавес был экстренно опущен. В комнату вбежал побледневший Завадский:

— Володя, Марецкая жива? — спросил он взволнованно.

— Да, Юрий Александрович, но без сознания… — ответил я, не поворачивая головы. Только сейчас я почувствовал нестерпимую боль в шее. Не дождавшись, когда Марецкую привели в чувство, я уехал домой.

Жене Катерине о случившемся я не стал рассказывать, она у меня была очень ревнивой. Сказал ей, что просквозило на работе.

Всю неделю я лечился и в театре не появлялся. А Вера Марецкая на другой же день играла в спектакле «Укрощение строптивой» Шекспира.

Когда я вышел на работу, Марецкая разыскала меня в столярной мастерской и бросилась ко мне, расцеловала. Было сказано много слов благодарности, так что мне стало даже неловко. Уходя из мастерской, она подарила мне свою фотокарточку в роли Мирандолины из спектакля «Хозяйка гостиницы». На снимке была дарственная надпись: «Моему мужественному спасителю Владимиру — труженику театральной сцены от Мирандолины. Вечно буду помнить. С уважением В. Марецкая».

А Завадский пригласил меня в свой кабинет и после разговора предложил выпить. Помню, мы с ним просидели до поздней ночи и выкурили весь мой табак. Вернувшись домой, я начал раздеваться, и подаренная фотокарточка случайно выпала из кармана пиджака на пол. Жена подняла ее и прочитала надпись на обороте. Боже, какой разразился скандал! Катерина заявила: «Катись к своей Мирандолине, и чтобы духу твоего в доме не было». Я пытался все объяснить, но фотография уже запылала в печи…

В мае 1940 года труппа Завадского вернулась в Москву и объединилась с театром имени Моссовета. А меня предал один из сослуживцев.

Дело в том, что, кроме работы в театре, я выделывал и сбывал разные кожтовары. На этом хорошо зарабатывал, мог себе позволить пойти с друзьями в любой ресторан города и повеселиться. Но советская власть очень строго за частное предпринимательство наказывала. Меня ночью арестовали и осудили на десять лет. Так я и просидел в лагерях до 1949 года.

Единственное светлое пятно в лагерной жизни шло, когда посмотрел фильм «Свадьба» с участием Веры Марецкой, она играла акушерку Змеюкину. У меня тогда слезы навернулись на глаза, может быть, от счастья, что она жива и приносит людям радость.

Так и прошла моя жизнь, умер сын, овдовел. Нет в живых и Веры Марецкой с Завадским, а мне уже идет девяносто первый год…