Есть в Мюнхене площадь с милосердным названием «Рот-кройц-платц» (площадь «Красного креста») с возвышающимся разукрашенным тридцатиметровым шестом, называемым «Майбаум». Такие своеобразные шесты установлены на всех районных площадях Мюнхена. Говорят, в старину, на этих шестах висели призы, которые мог достать самый смелый бюргер, рискнувший забраться на такую высоту без всяких приспособлений. Так вот, каждый четверг на этой площади устраивается импровизированная ярмарка с торговыми палатками на колесах, старомодными мини-каруселями и любимцем бюргеров — шарманщиком Фридрихом Нойманом. Старому шарманщику около 80 лет и одет он всегда в баварский национальный костюм — «дрол» — вышитая белая рубашка, коричневый кожаный жилет, потертый замшевый камзол, на ногах блестящие ботинки и белоснежные гетры с бубенчиками. Самое интересное у шарманщика Ноймана — это профессиональные регалии на широком поясе камзола: круглые и шестигранные серебряные медали, датированные от 1812 года и до сегодняшних дней. Дело в том, что его предки все были шарманщиками и жили в этом районе города, называемого «Герн» и «Нимфенбург-Нойхаузен». Шарманка у Фрица Ноймана настолько стара и так разукрашена, что диву даешься, как из этого двухсотлетнего «музыкального ящика» еще могут звучать фуги Баха, Гайдна, Брамса, а то и солдатская сентиментальная мелодия «Лили Марлен», которую распевали солдаты вермахта, тоскуя по фатерлянду. Восторгаясь мелодиями старой шарманки, я немало заплатил Нойману и, в конце концов, познакомился с ним.
— Господин Нойман, вас все знают и очень уважают… Почему? — спрашиваю я.
— О, герр Чагаеф, баварцы очень любят собираться вместе, пить пиво или шнапс, вспоминать добрые старые времена, когда не было войн, когда они были молоды! — отвечает шарманщик, переставляя регистр на новую мелодию.
— Господин Нойман, Вы наверняка всех тут знаете, кто вон тот долговязый и седой мужчина, лежащий на кирпичной лавке? Он постоянно сквернословит в общественном месте…
— Кстати, он ваш земляк, не в обиду Вам сказано, — улыбнувшись, ответил шарманщик. Его зовут Георг Шпаке и, несмотря на буйный характер, он очень добрый и хороший парень. Если хотите, я вас с ним познакомлю. Но только после того, как он допьет свою бутылку шнапса. Иначе к нему подходить нельзя, у него идет «процесс алкогольной медитации». Вы же видите — он жестикулирует руками и что-то говорит вслух.
Однако мне не хотелось ждать, когда закончится «процесс». И я решил, на свой страх и риск, подойти к «земляку».
— Кто вы такой, господин Шпуке? — спросил я по-немецки. Я допустил ошибку в имени лежащего на лавке субъекта: произнес вместо буквы «а» — букву «у», отчего смысл слова поменялся и превратился в немецкое слово «плевок». Ответа не последовало. Мужчина повернул медленно голову в мою сторону, посмотрел на меня с презрением, потом поднялся со своего места во весь двухметровый рост и, брызгая слюной, спросил: «Как ты меня назвал, чертов незнакомец? Кто тебя подослал, негодяй?!»
Я испугался и, виновато улыбаясь, смотрел снизу вверх на рассерженного гиганта с красивыми голубыми глазами и окладистой седой бородой. В это время к нам подошел шарманщик Нойман и, хлопнув по плечу моего «земляка», что-то сказал ему на баварском диалекте, который я еле разобрал:
— Что же ты, Георг, набросился на своего земляка, который хочет с тобой познакомиться и поговорить? Не хорошо…
— А ты, Фриц, откуда его знаешь? — спросил Георг Шпаке. — Много разных русских понаехало в Германию — все они бывшие коммунисты или христопродавцы.
Тут я не выдержал и по-русски спросил у Георга:
— Георгий, так вас, кажется зовут. Вы говорите по-русски или только по-немецки?
Глаза у собеседника как-то расширились и он пристально посмотрел на меня. После небольшой паузы он немного задумался и, сосредоточившись, ответил мне на очень ломаном русском языке, путаясь в ударениях и интонациях:
— О-очен… плехо… говор-ръю по… русскому… Болше шесть… десатков лет я не говор… ръю по русскому… Я ужэ думаю… и говор… ръю по-немецки…
— Я же не очень хорошо говорю по-немецки, но попробуем так: я буду спрашивать вас по-русски, а вы будете отвечать по-немецки, — предложил я собеседнику.
— Да-да я все помню с детства, но не могу говорить! — оживленно ответил по-немецки Георг Шпаке.
— Жора, начните свой рассказ с того, кто вы такой и как попали в Германию?
— Вы меня назвали «Жора», улыбнувшись, сказал мой собеседник, а в детстве мое имя произносили именно так! Родился я в 1930 году на Кубани, в станице Дундуковской, недалеко от Новороссийска. Фамилия моих родителей Шпак (по-украински — скворец), а не «Шпуке — Шпаке», как теперь записано в моем паспорте. Отца, бывшего казачьего станичного атамана, звали Александр, мать Прасковья, а двух сестер — Варвара и Марфа. О том, как прошло «расказачивание» моих родителей и родственников в годы гражданской войны, я рассказывать не стану. В сентябре 1942 года германский вермахт освободил от советской власти нашу станицу Дундуковскую и атаман Кубанского войска Шкуро позвал моего отца командовать казачьей сотней против советских войск. Мы хотели, чтобы казаки снова получили свои земельные наделы и хорошо жили. К сожалению, в феврале 1943 года мы были вынуждены всей семьей отступать с войсками через Ростов в сторону Таганрога. Мне было всего 13 лет, а сестрам 15 и 17. Вы знаете из истории, как развивались военные действия на фронтах, нам не повезло.
Мы оказались на территории Австрии в апреле 1945 года и отец, с остатком своей казачьей сотни, сдался в плен к англичанам. Наша мать с детьми оказались в небольшой альпийской деревне на берегу горной реки Дравы, а лагерь с военнопленными, где у англичан находился мой отец, располагался в 3-х километрах от нашей деревни. Таких казачьих семей в Австрии было около 5-ти тысяч, и кто-то из мужей или членов семьи находились в плену у англичан. Вскоре англичане встретились с советскими «чекистами», так назывались они тогда, и начали передачу пленных казаков и членов их семей в руки советских органов НКВД. Под конвоем нас повели через мост на левый берег Дравы, в советскую зону оккупации Австрии. Тогда мы поняли, что нас собираются вернуть в Советский Союз. Отец сказал матери, когда она пришла к нему на последнее свидание в лагерь военнопленных: «Прасковья, в России нам делать нечего — там остались коммунисты. Нужно ехать в Англию или Америку. Я думаю, что англичане нам помогут». Он ошибался. Англичане нас предали. Когда конвой вел отца и его товарищей через мост, мы все были рядом с ним и видели, как он с тремя друзьями из бывшей сотни напал на конвоиров и разоружил их. Тогда английские солдаты из своих джипов открыли пулеметный огонь по пленным и членам их семей. Отец и его товарищи погибли с оружием в руках первыми. Все остальные — женщины и дети — начали прыгать с моста в бурную реку Драва, чтобы спастись от пулеметного огня. Моя мать и сестры прыгнули первыми, а за ними и я с двумя товарищами — сверстниками. Вода понесла нас вниз по течению, но англичане продолжали стрелять из пулеметов по плывущим людям. Мать и сестры погибли, а мы трое скрылись за большими камнями на левом берегу Дравы. Вода в реке была красной от крови.
Я не знаю, сколько человек спаслось в тот день, но мы, трое мальчишек, вечером направились в горы, чтобы уйти от преследования. Поднялись высоко и несколько суток голодные блуждали по лесу. Наконец, на старой горной дороге нашли брошенную немецкую машину, в которой было несколько ящиков с разными продуктами. Мы сытно поели, набили солдатский ранец консервами и сухарями, а остальное спрятали в валежнике, так, на всякий случай. Еще две недели мы шли по ущельям и перевалам, обходя горные села, чтобы не попасть в руки военных или немецкого населения.
Короче говоря, к августу 1945 года мы пришли в одно небольшое село, расположенное в Верхнем Тироле. Там стояла небольшая церковь, и мы обратились к священнику с просьбой нас накормить. Кое-как мы уже говорили по-немецки. Отец Конрад приютил нас в церковной келье, переодел в католический наряд. Мы ему помогали по хозяйству, пасли скот и свиней в горах. Так мы трое жили и учились грамоте в церковноприходской школе вместе с немецкими детьми. Безусловно, отец Конрад знал, кто мы такие и почему оказались в его пастве, но никому он об этом не рассказывал. А мы перестали между собой общаться на русском языке, чтобы не вызвать подозрения. В возрасте 18 лет мы уже имели документы с вымышленными именами и фамилиями, но уже не в Австрии, а в Баварии.
Георг Шпаке прервал свой рассказ, нагнулся и взял начатую бутылку дешевого самогона «Кюмель». Затем отпил несколько глотков коричневой жидкости и, не закусывая, поставил бутылку на место.
— Пока я рассказывал о себе, у меня пересохло в горле, — сказал он, словно извиняясь за свой поступок. — Из тех моих друзей-земляков остался только я. Семьи у меня не было, я жил всегда один, да и характер у меня неуживчивый с людьми, особенно, с женщинами. Немки — женщины очень расчетливые, недобрые к мужчинам, за это я их не люблю. А других у меня не было. Теперь, когда мне уже 75 лет, зачем мне жена? Доживу в богадельне и сам.
— Жора, у нас в России таких людей называют «бомж» — человек без определенного места жительства. Милиция таких людей преследует и старается изолировать от общества.
— Здесь по-другому. Меня немецкая полиция оберегает, чтобы со мной ничего не случилось. А социаламт платит за жилье и мое скромное содержание. Правда, на выпивку денег не выделяется — это существенный недостаток социальной помощи!
Когда рядом сидящие с Георгом алкоголики услышали последнее замечание в адрес социаламта, то разразились громким смехом. А Георг тем временем снова выпил несколько глотков самогона, закурил сигарету и стало ему хорошо!
— Жора, напротив нас, на такой же кирпичной лавке, сидит разукрашенная веселая старушка в кругу молодых «петушков», которые что-то пьют и выкрикивают нацистские лозунги. Кто она?
— Это не простая старая кукла, — многозначительно подмигнув, произнес Георг. Она дочь известного фельдмаршала Рейхенау, бывшего командующего 6-ой армией вермахта. Мне еще отец рассказывал в 1943 году о том, что если бы Рейхенау был жив, то катастрофы под Сталинградом не было бы, потому что Гитлер никогда бы не подставил под окружение 6-ю армию любимого и преданного ему фельдмаршала. В июле 1942 года фельдмаршала хватил сердечный удар с инсультом, и он умер. Вместо Рейхенау командующим 6-ой армией стал генерал Фридрих Паулюс, бывший начальник штаба Рейхенау. И вот эта «старая кукла», от которой пахнет дешевым одеколоном и «вареным дерьмом», каждую неделю, уже много лет, по субботам и воскресеньям собирает этих юнцов вокруг себя и угощает за свой счет. А они напиваются и вопят разные лозунги против иностранцев.
— А почему полиция их не останавливает и не штрафует? — наивно спрашиваю я. — Ведь выкрикивать такие лозунги запрещено.
— Эта восьмидесятилетняя патронесса убедила полицейских в том, что «мальчики» — это ее «подопечные сироты», и когда они веселятся, то могут и «пошалить». Что в этом предосудительного? Вот этим и занимается «гроссома» (большая бабушка).
— Жора, в Мюнхене так много турок, что ты можешь о них рассказать?
— Ничего удивительного… Еще в 1953 году известный канцлер Аденауэр и министр — президент Йозеф Штраус, который возглавлял правительство Баварии, решили быстрыми темпами восстанавливать индустрию Германии за счет дешевой рабочей силы. Те молодые немцы, которые вернулись домой из плена, были немощными и больными, им нужно было платить социальное пособие. А несколько тысяч молодых турок, которые ни с кем не воевали, добровольно приехали на несколько лет учиться строительному ремеслу и немного заработать. Вот они строили заводы БМВ и восстанавливали промышленность Баварии. Хозяева платили им втрое меньше денег, чем немецким рабочим. Турок это устраивало, и они попривозили сюда свои семьи, друзей, знакомых. Турки — люди смекалистые, открыли свои магазины и кафе, начали одевать и кормить немцев. Их дети учатся в немецких школах и вузах. В Германии сейчас проживает более шести миллионов турок!
— Жора, а как же с лозунгом: «Германия только для немцев»? — спрашиваю я.
— Слушай, Вася, когда ты перестанешь мне задавать «подшкурные» вопросы? Я устал на них отвечать, пересохло в горле! На сегодня хватит, я ухожу домой. Встретимся здесь в следующий четверг. Если хочешь, приходи…
Однако, Жора Шпак загадочно и надолго исчез. Я сожалею, что мне не удалось его сфотографировать. А на «Рот-кройц-плац» по-прежнему весело, и лишь немного скучно без Жоры, а Фриц Нойман все так же крутит свою шарманку…