2 ноября 1943 года. Наступил полдень. Из школы, превращённой в часовню, только что высыпалась толпа людей, чтобы отправиться процессией на местное кладбище, когда над лесом появился немецкий самолёт. Он летел на высоте всего нескольких десятков метров.
Здесь, в бараках и земляных укрытиях Пшебраже, прозябали несколько тысяч беженцев.
Мы с тревогой наблюдали, как самолёт начал описывать круги, когда вдруг от его корпуса оторвались несколько тёмных продолговатых предметов.
Через несколько секунд воздух сотрясли мощные взрывы. Над лесом закружились обломки деревьев, ветвей и потоки земли. Самолёт развернулся и снова сбросил вниз новую порцию бомб.
Собравшиеся перед часовней люди разбежались во все стороны. Укрываясь за зданиями и деревьями, они наблюдали за бомбардировкой беззащитных людей.
Избавившись от боезапаса, немецкий лётчик улетел в сторону Ровно.
Через несколько минут я оказался на месте бомбардировки. Результаты налёта оказались трагическими: пять человек погибли, более десятка получили ранения. Многие импровизированные бараки разлетелись под ударами бомб, как детские игрушки.
Эта неожиданная потеря стала болезненным предупреждением. Это был уже второй налёт немецких самолётов за всю историю самообороны Пшебраже. На этот раз результаты оказались ещё более трагическими. Мы не знали цели этих воздушных «операций».
Возможно, позиция Пшебраже начинала раздражать немцев, а возможно, эти операции были нужны для того, чтобы кто-то из местного командования мог похвастаться в сообщении «уничтожением отряда советских партизан».
Достаточно того, что визиты незваных гостей создавали новую, дополнительную опасность. Наши возможности защиты от немецкой авиации были, разумеется, ничтожны. Мы могли лишь принять некоторые половинчатые меры.
Мы запретили, например, людям собираться большими группами на открытых площадках лагеря. Новые бараки теперь строились в наименее заметных местах и маскировались ветвями.
Осенняя непогода и примитивные жилищные условия приводили к тому, что каждый день у нас в лагере было несколько или более десятка больных. При такой плотности населения любая эпидемия могла бы опустошить лагерь. Не располагая надлежащими санитарными и лечебными средствами, мы были бы тогда беспомощны. Поэтому следовало уделить особое внимание профилактике, предотвращению массовых заболеваний.
Самые тяжёлые случаи наши врачи лечили на месте, в доме больного. Но это не устраняло опасности заражения остальных домочадцев.
Поэтому мы решили изолировать всех больных.
Выбор пал на лесничий домик Юзефины, где до этого размещалась четвёртая рота. В двух огромных комнатах этого домика, спрятанного среди лесов, вдали от лагерной суматохи, у пациентов были бы превосходные условия для лечения.
Так и возникла наша лагерная больничка. Через несколько дней после решения командования мы разместили в Юзефине первых пациентов. Заботами о госпитале занялись два отважных человека: фельдшер Блажейчик, остававшийся на своём посту с самого начала обороны, и укрывавшийся в Пшебраже доктор Юзеф Богданский, который самоотверженно работал до последних мгновений своей жизни (он стал жертвой тифа, разразившегося в Пшебраже зимой 1944 года). Административный и санитарный персонал был отобран из числа девушек Пшебраже.
Больница была открыта, но четвёртая рота, выселенная из лесничества, осталась без крова над головой. Необходимо было немедленно приступить к строительству казарм.
Строительных материалов хватало. В окрестных деревнях, покинутых населением, древесины было в избытке.
В течение трёх следующих недель работа кипела от рассвета до ночи. Через месяц два мощных здания были готовы принять партизан. Все работы выполняли сами солдаты. Они свозили древесину, возводили первые каркасы, накрывали их крышей, обустраивали внутренние помещения.
Надежды на скорое приближение фронта не оправдались. Нас ждала долгая зимняя изоляция. Нужно было позаботиться о тысячах мелочей, которые могли оказаться необходимыми для выживания в этот трудный период.
Самым насущным вопросом было жильё. Тысячи людей по-прежнему жили в убогих бараках, в хижинах или просто под открытым небом. Осенние дожди настойчиво напоминали, что уже самое время подумать о новых, лучших и более прочных помещениях.
Хуже всего обстоятельства складывались у тех, кто ютился в лесу. Меня охватывал ужас, когда я смотрел на истощённых, грязных и оборванных детей с впавшими щеками, грустными и не по годам серьёзными глазами.
В летние месяцы, занятые борьбой за жизнь, мы не имели времени интересоваться условиями жизни беженцев. Тогда речь шла только о выживании.
Теперь, когда я присмотрелся ко всему этому вблизи, я был потрясён. Как же мне было жаль самых беззащитных жертв фашистских банд — детей Пшебраже! Они страдали вместе со взрослыми, разделяли с ними судьбу трагических потерпевших, спасшихся от погрома, но подверженных всем лишениям войны. Дети стали теперь для нас проблемой номер один. Каждому из них требовалось хотя бы немного мяса, молока, овощей, а именно этого в лагере не хватало.
Однажды я послал за Дрзевецким.
«Ты, наверное, был в лесу, в бараках», — начал я, — «и видел, как живут люди. Что ты об этом думаешь?»
«Отчаяние! Хочется плакать!»
«Да... Лица детей начинают сниться мне по ночам. Они встают передо мной, словно безмолвный упрёк. В конце концов, мы в каком-то смысле ответственны за всё это. Не только за безопасность людей, но и за условия, в которых они живут, какие мы сумели им обеспечить...»
«Раньше они так не жили», — вставил Зигмунт.
«Что ты имеешь в виду?»
«Ничего. Я просто сказал, что их ограбили, поэтому они стали нищими. Ведь у каждого из них когда-то было своё хозяйство, лошади, коровы...»
«Вот именно!» — Я подхватил его мысль. — «Именно об этих коровах нам сейчас и надо подумать. Ходя по баракам, я расспрашивал, у кого украли лошадь, корову или другое имущество, и примерно подсчитал, что уповцы должны этим людям около двух с половиной тысяч коров, восемьсот лошадей, не считая свиней, овец, птицы...»
«Столько добра они растратили безнаказанно!» — мрачно заметил Дрзевецкий.
«Ну, пожалуй, они ещё не растратили. Твоя задача — вернуть хотя бы часть этого. Я уверен, что уповцы держат скот где-то в глуши, недалеко от своих баз. Часть, наверное, раздали своим, а часть забили. Однако я убеждён, что нам удалось бы отбить у них ещё немало скота, если бы мы вовремя их нашли. Одним словом, я даю тебе конкретное поручение: ты должен выяснить, где уповцы прячут крупные стада скота. Эти стада получены в результате грабежа, и с чистой совестью мы можем их отбить. Советую тебе начать поиски там, где больше всего лугов и больше всего... банд.»
«Уже знаю, с чего начну!»
«Ну?»
«Конечно же, с Колек и Журавичей! Где, как не там, банды пока чувствуют себя совершенно уверенно. К тому же те земли отлично подходят для выпаса.»
«Чем раньше мы выйдем на след скота, тем больше сможем вернуть. Банды, конечно, не экономят на еде. Так что тебе нужно поторопиться...»
Через три дня Дрзевецкий вернулся. Он был уставшим, но сразу же явился ко мне.
«Как всё прошло?» — спросил я, будучи уверенным, что он не вернётся с пустыми руками.
«Как обычно. Пока что для нас нет ничего невозможного.»
«Не философствуй, а говори быстрее!»
«Дело ясное. Бандеровцы держат в Журавичах около тысячи голов скота. Может, меньше, может, больше, точно не считал. После августовского разгрома», — докладывал он, — «несколько сотен уповцев обосновались в Журавичах в бывшем санатории помещика Кириленко. Именно там уже несколько месяцев находится весь штаб северных отрядов УПА278. Помимо командования, там постоянно отдыхает также несколько сотен.»
«Я давно не был в Журавичах. По-моему, в последний раз перед войной. Напомни мне, как там сейчас всё выглядит.»
«Ну что ж, бывший санаторий идеально подходит под казармы. УПА не нужно рассредотачиваться по деревне в поисках жилья. Они сидят все вместе. От деревни их отделяют обширные луга. До недавнего времени на них пасли скот. За спиной у них лес. Не нужно напоминать, что это за лес. Старый и густой, протяжённостью в несколько десятков километров. С таким тылом они ничего не боятся. Окружить их с лесной стороны почти невозможно. Если атаковать с лугов, они ускользнут в лес или будут защищаться под прикрытием застройки.»
«А деревня?»
«Доступ к деревне тоже нелёгкий. Река огибает её дугой, да ещё и эти проклятые болота... Такая река пригодилась бы нам в Пшебраже. Она отлично прикрывает деревню с юга, с северо-запада и частично с востока. Нам пришлось бы пересекать эту гнилую речку и болота. Разве что...»
«Что?»
«...если мы перепрыгнем через дамбы. Их три. От Городичина279, от Мыкова280 и третья от Клобучина281. Других способов я не вижу.»
«Подумаем об этом. А что ты скажешь о самой деревне?»
«Там даже не очень-то знают, что такое война. Вдали от дорог и железной дороги, немцы туда почти не заглядывают. Люди их не боятся, потому что живут с ними по-дружески. Вокруг царит покой.»
«Спасибо тебе, Зигмунт. Всё, что ты выяснил, имеет для нас огромное значение. Напомнишь ещё некоторые детали, когда будем разрабатывать план вылазки, добро?»
«Конечно!» — Дрзевецкий улыбнулся и побрёл домой, чтобы переодеться.
Командование Пшебраже единодушно поддержало мой план по возвращению скота. Перед походом я провёл совещание с командирами рот и всем штабом Пшебраже. Ведь мы готовили удар по одному из самых сильных очагов национализма. Нашим главным козырем должно было стать полное ошеломление противника. Если уповцы узнают о наших приготовлениях, если мы преждевременно раскроем своё присутствие под Журавичами, всё пойдёт насмарку. Более того — банды могли бы тогда нанести ответный удар по самому Пшебраже, лишённому основных сил. Последствия такого нападения были бы ужасающими.
Цель похода мы держали в строгой тайне. Как всегда перед крупной операцией, во всех ротах шли лихорадочные приготовления, но большинство людей даже не догадывались, когда и куда мы нанесём удар.
Наконец Франек Житкевич, отвечавший за всю подготовку, сообщил о готовности к выходу.
Была тёмная ночь 25 ноября 1943 года. Местом сбора всех сил Пшебраже был назначен район третьей роты на окраине Загайника. Отсюда мы должны были выступить в направлении Журавичей около 20:00.
В Загайнике мы оказались уже в 19:00. Все роты на месте. Всего около семисот партизан и сорока всадников разведки. Наше вооружение состоит из восьми пулемётов «ЦКМ», шести миномётов, тридцати двух пулемётов «РКМ», нескольких десятков пистолетов-пулемётов, пятисот гранат и около пятисот винтовок.
С такой огневой мощью мы готовы штурмовать сам ад, но, несмотря на это, мы неспокойны. Как бы то ни было, мы лезем в пасть волку.
Я принимаю доклады от командиров рот. Ещё раз напоминаю маршрут и план атаки на деревню и санаторий.
До цели нас отделяет двадцать километров. Мы пойдём в обход Яромля и Домашова, отказавшись от удобной дороги на Зофиёвку и Клобучин. Перед Журавичами батальон разделится на три группы. На рассвете мы начнём штурм деревни через три дамбы: от Мыкова, Клобучина и Городичина.
Погода нам благоприятствует. Небо затягивается грозными тучами, опускается непроглядная тьма. Через час марша мы чувствуем на лицах первые капли дождя. Отряд движется в абсолютной тишине. Слышен только лёгкий, характерный шум — это шаги и дыхание марширующих.
Каждые пятьдесят минут мы делаем короткие остановки. Приближается полночь. Где-то сбоку остался Домашов, мы уже находимся на территориях, захваченных бандами. Теперь нужно удвоить бдительность. Только через пять часов марша мы оказались недалеко от цели.
Перед нами простираются обширные болота, окружающие деревню с трёх сторон. Мы знаем, что путь к деревне ведёт только через три дамбы длиной по полкилометра.
Мы стоим у левой дамбы, в окрестностях Городичина. Третья и четвёртая роты остаются на месте. Первая и вторая роты, а также отряд конной разведки отходят вправо, в направлении остальных дамб. Вторая рота и разведка расположатся недалеко от мостика на второй дамбе, ведущей от Микова. Первая рота под командованием Франека Житкевича займётся дамбой со стороны Клобучина.
Первой задачей всех рот является незаметное приближение к своим дамбам и ожидание в укрытии до назначенного часа. Ровно в этот час они должны перейти мост, преодолеть дамбу, растянуться в цепь на окраине деревни и захватить деревню одним молниеносным рывком.
За несколько десятков секунд до этого конный отряд в полном галопе преодолеет центральный переход, промчится мимо деревни, не сбавляя темпа, и займёт оборонительную позицию с севера. Я останусь с основными силами — второй и четвёртой ротами.
Густой моросящий дождь сопровождает нас до самого рассвета. Перед нами постепенно вырисовываются очертания дамбы, ближайших окрестностей, наконец — всей деревни.
Вскоре мы выходим из укрытия. Перед нами — дамбы. Ребята снимают тяжёлые куртки и плащи, бросают их на повозки. Их ждёт полукилометровый, изнурительный бег и бой в деревне. Каждый хочет быть одетым полегче, чтобы не отстать.
Через четверть часа мы начнём атаку. Я внимательно разглядываю деревню в бинокль. Пока там царит спокойствие.
Журавичи пробуждаются от глубокого сна медленно, лениво. Значит, все наши приготовления и манёвры остались незамеченными до самого конца. Теперь остаётся только дотянуть эти несколько долгих минут, отделяющих нас от момента атаки.
Наконец настал час. Я вижу вдали, как наш кавалерийский отряд мчится в головокружительном галопе по центральной дамбе. Они уже посередине! Дамба уже заканчивается! Вот они добираются до первых хижин. Я ясно вижу, как они в том же темпе несутся по середине дороги, исчезая в перспективе. Даже здесь слышен глухой топот лошадиных копыт.
Деревня по-прежнему погружена в тишину, словно застывшая в безмолвном оцепенении при виде всадников, мчащихся неизвестно откуда, куда и зачем.
Теперь наша очередь. Обе роты выходят на дамбу. Я смотрю направо. Остальные идут параллельно с нами. Я вижу массу серых фигур, украдкой мчащихся к деревне.
Почти одновременно мы добираемся до первых построек и одновременно растягиваемся в длинную цепь, опоясывающую деревню. Я слышу первые выстрелы, но не знаю, кто и по кому открыл огонь.
Теперь, несомненно, стреляют в деревне, но это уже не имеет значения — деревня в наших руках. Практически каждая хижина оказывается окружённой несколькими или несколькими десятками партизан. Нигде ни следа сопротивления...
Через несколько минут все три группы встречаются в центре деревни. Но где же уповцы?
Испуганные крестьяне сначала не поняли, что произошло. Вскоре, однако, они понимают, что это не «стрельцы» мчатся по центру деревни и не «стрельцы» обрушиваются на них с дамбы вооружённой толпой. Поэтому они прячутся среди построек, исчезают в кучах соломы, в амбарах и на чердаках.
В хижинах остаются только испуганные женщины и дети. Они знают, что «ляхи» никогда не поднимают руку на беззащитных, поэтому чувствуют себя в безопасности, но эффект неожиданности делает своё дело.
Мы лихорадочно расспрашиваем о местонахождении банды. Кто-то приводит старосту. Мрачный тип дрожит от страха, просит не делать им ничего плохого, но в то же время его бегающие глазки пристально фиксируют каждое движение партизан. Его нашли на чердаке, в ящике с отрубями. На вопрос о местонахождении «стрельцов» он смиренно указывает на санаторий.
«Где украденные коровы?!» — кричит ему Хенек Ольшевский, корча одну из своих самых диких гримас.
Староста машет рукой в сторону леса, где находится санаторий. Видное вдали здание выделяется среди крестьянских хижин своим великолепием.
Быстрее! Мы теряем надежду найти там кого-либо. У них было достаточно времени, чтобы скрыться в лесу. Но скот всё же есть — несколько сотен коров, за которыми мы и пришли сюда.
Внезапно со стороны санатория раздаётся очередь из пулемёта.
Это ответ на огонь нашей конной разведки, которая, увидев, что деревня уже взята, немедленно направила огонь на санаторий. По сравнению с числом уповцев силы разведки были ничтожны, однако ребята продержались до нашего прибытия.
Мы переходим в атаку. Перед собой я вижу наклонившиеся силуэты бегущих солдат.
Здание ещё мгновение дрожит от выстрелов, но тут же всё затихает, словно по команде. Бандеровцы отступают в лес. Там они уже в безопасности.
Об преследовании не стоит и думать. Достаточно того, что штаб-квартира бандеровцев уже взята. Бандиты ещё пытаются обстреливать нас из близлежащей мельницы, но это длится очень недолго. Битва за Журавичи уже закончена.
В казармах мы застаём полный беспорядок. Разбуженные ото сна повстанцы успели только накинуть на себя одежду и взять оружие.
В складе мельницы, которая днём и ночью работала на нужды бандитов, мы обнаруживаем огромные запасы зерна и муки. Дополнительная добыча радует нас не меньше, чем вид коров, выгоняемых из импровизированных коровников, окружающих санаторий.
Около одиннадцати часов батальон готовился к отходу. Первая рота открывала шествие в качестве передового охраняющего отряда. Остальные три роты шли по флангам длинной колонны.
Весь караван без препятствий поздним вечером достиг Пшебраже.
Утром вокруг места, где собрали скот, собрались сотни людей. Люди внимательно осматривали приведённых коров, звали их по именам. Среди тех, кто узнал своих животных, больше всего было жителей Марьяновки, Гуты и Дерманки. Именно там в начале лета банды нажились больше всего, там же они убили больше всего людей.
Осталось ещё около ста бесхозных коров, на которые никто не заявлял своих прав. Комитет по опеке решил распределить их между самыми бедными. Приоритет отдавался семьям с наибольшим количеством детей.
Конечно, эта помощь не решала всю проблему, но по крайней мере часть детей Пшебраже отныне была обеспечена базовой порцией молока.
Через несколько дней командир взвода Генрик Ольшевский доложил мне, что патруль задержал недалеко от Пшебраже какого-то человека.
«Он отлично говорит по-русски. Похож на какого-то сбежавшего из плена советского солдата, но, в конце концов, кто его знает. Он бродил по окрестностям, а теперь не хочет сказать, кто он такой.»
«Где он у вас?»
«Здесь, в соседней комнате.»
Я пошёл в комнату отца, который как раз был занят разговором с незнакомым мужчиной.
Прибывший был среднего роста, коренастый, но настолько истощённый, что держался на ногах с последних сил. Об этом говорили его потухшие, впалые глаза, резко очерченные скулы, вся его сгорбленная фигура.
Увидев меня, он поднялся с места.
«Здравствуйте!»
«Присаживайтесь!..»
«Кто это?» — спросил я отца, который прекрасно владел русским языком282.
«Он утверждает, что является советским солдатом. Прошлой ночью сбежал из поезда с пленными. Пострадал, голоден...»
Солдат с явным беспокойством прислушивался к нашему разговору.
«Не волнуйтесь», — успокоил я его. — «Мы вас накормим, вы отдохнёте, а потом будете делать, что захотите.»
Мужчина поблагодарил меня кивком, но беспокойство не исчезло с его лица. Я позвал свою младшую сестру, Владю.
«Позаботься об этом человеке. Дай ему что-нибудь поесть и приготовь постель. Пусть выспится. Через час я улажу свои дела и сам о нём позабочусь.»
В канцелярии меня уже ждал второй связной, Дионисий Бергель.
«Мой патруль задержал одиннадцать человек», — доложил он. — «Вероятно, это советские солдаты. Все голодные и измотанные. У одного сломана рука.»
«Где ты их разместил?»
«Пока что они находятся в нашем лагере.»
«Надо отправить их в госпиталь», — решил я.
Я набросал на листочке несколько слов для Тадека Войницкого, командира четвёртой роты. Именно там, в пределах его подразделения, располагался наш лагерный госпиталь. Я поручил доктору Богданскому и фельдшеру Блажейчику разместить прибывших в отдельной палате и позаботиться о них. Вечером Войницкий сообщил мне, что всем перевязали раны и теперь они спят в отведённой для них комнате.
Навалившаяся работа не позволила мне навестить неожиданных гостей в ближайшие дни. Наконец, я всё же нашёл минутку свободного времени и поскакал в Юзефину. У дверей меня встретил часовой.
«Как они себя чувствуют?»
«Всё в порядке. Только всё чаще спрашивают, в чьих руках они оказались и что с ними будет, когда поправятся.»
«А что ты им отвечаешь?»
«Говорю, что, когда приедет комендант, они всё узнают.»
Когда я вошёл в палату, все русские стали в ряд возле своих кроватей. Они украдкой наблюдали за мной.
«Здравствуйте, ребята!»
«Здравствуйте!»
«Как вы себя чувствуете?»
«Хорошо. Только один из нас немного недомогает.»
«Как с уходом и питанием?»
«Не жалуемся.»
Мои вопросы немного разрядили официальную атмосферу.
Мы сели на кроватях. Я попросил их рассказать мне о себе. Слушая, я пристально наблюдал за ними. Перед собой я видел людей со смелым взглядом, высоким интеллектом и самообладанием. По их жестам и манере поведения сразу можно было узнать военных.
Мои догадки подтвердились. Вся дюжина ещё несколько недель назад носила офицерские мундиры Советской армии. Хотя они были из разных частей и даже армий, судьба свела их в одном вагоне для перевозки военнопленных. Решение о побеге было принято быстро и единогласно. Они выбрали лесистую местность между Киверцами и Рожищами. Через пролом, пробитый в стене вагона, удалось сбежать двенадцати людям. Затем охрана транспорта остановила поезд.
Оказавшись в незнакомой местности и ожидая встречи с отрядами УПА, о которых они много слышали по ту сторону фронта, они начали пробираться на северо-восток, тщательно обходя крупные населённые пункты. В районе Пшебраже их неожиданно окружил какой-то вооружённый патруль, и вот они оказались у нас.
Я сердечно попрощался с ними, пожелав скорейшего выздоровления, и направился к двери. Я чувствовал, что наступившая тишина полна напряжения.
Я уже стоял на пороге, когда меня остановили слова:
«Извините, товарищ комендант! Мы хотели задать вам один вопрос...»
«Прошу.»
«Мы хотели бы знать, что вы с нами сделаете, когда мы уже поправимся...»
В их глазах я заметил напряжённое ожидание.
«Скажите нам откровенно», — продолжил тот же военный, — «кем вы на самом деле являетесь, в чьих руках мы находимся? Мы знаем о вас только то, что вы — какой-то разрозненный отряд в странной форме. Мы наблюдаем из окна за вашими людьми. Они живут в соседнем здании... Когда нас сюда вели, мы видели по дороге сотни женщин и детей, толпившихся возле убогих землянок. Всё это для нас очень загадочно. Сначала мы предполагали, что попали в какой-то крупный отряд Украинской повстанческой армии, но теперь мы знаем, что это не так. Поэтому мы хотели бы узнать у вас, как у коменданта этого поста, что вы намерены с нами сделать.»
Постепенно я начал понимать причины той сдержанности, с которой они до сих пор относились к нашим партизанам и ко мне. Осторожность, с которой они говорили о бандитах УПА, указывала на то, что они не исключали даже самого худшего варианта развития событий.
«Неудивительно, что вы спрашиваете, кто мы такие», — сказал я, снова садясь на одну из кроватей. — «Удивляюсь только тому, что вы спрашиваете об этом только сейчас. Отвечу коротко: вы находитесь в Пшебраже, недалеко от Киверцов. Мы — центр самообороны польского населения. С весны 1943 года мы защищаемся от нападений украинских банд. Мы стоим на страже безопасности более двадцати тысяч человек. Эти землянки — их жилища. Я — комендант самообороны. Я опасался, что, не доверяя нам, рано или поздно вы попытались бы сбежать, а вокруг полно банд, поэтому предпочёл поставить часовых, пока вы не обретёте к нам полное доверие. Потом, когда вы поправитесь и наберётесь сил, вы сможете уйти в любой момент. Мы не будем вас удерживать. Напоминаю только об опасности, исходящей от банд. Как фронтовики, вы не представляете себе, чем грозит столкновение с уповцами. Мы знаем это слишком хорошо... Поэтому я не советую отправляться в путь в одиночку, без оружия. Мой совет таков: в окрестностях действует несколько сильных партизанских отрядов, в том числе: Медведева, «Макса», Прокопюка. Мы очень активно сотрудничаем с ними. В любой день один из этих отрядов прибудет в Пшебраже, и тогда вы сможете присоединиться к ним. Лично я с удовольствием увидел бы вас в наших отрядах. Ваш военный опыт был бы для нас очень ценен. Однако должен признать, что оперативность обычных партизанских отрядов значительно выше. Мы привязаны к одному месту, наша главная задача — защита населения, и именно это определяет характер нашей борьбы. Я сказал, пожалуй, всё. Всё ли ясно?»
«Ясно, товарищ комендант. Сердечно благодарим вас и за заботу, и за хороший совет.»
«Ну и как, вы подождёте, пока сюда прибудет какой-нибудь советский отряд?»
«Так и есть. Пожалуй, это лучший выход в нашей ситуации.»
Так и случилось. Через несколько дней двенадцать отважных беженцев разделились на две группы. Шестеро ушли в отряд Фёдорова, остальных шестерых приютил Бринский.
С этими последними я встретился позже ещё раз в Гродке283 за Карасином, в феврале 1944 года. Офицеры передали через меня приветствия персоналу госпиталя, особенно доктору Богданскому и фельдшеру Блажейчику. Они нас помнили.