Известия о кровавом воскресенье в Кисилине и Порыцке дошли до Пшебраже с большим опозданием. Отголоски этих трагедий ещё больше мобилизовали нас на усиление оборонительных мер.
Нашему плану по увеличению численности взводов до уровня роты мешало лишь отсутствие достаточного количества винтовок.
До сих пор мы не знали точно, сколько оружия находится в Пшебраже. Помимо того, что имелось у солдат, входящих в состав четырёх взводов, нужно было ведь ещё принять во внимание оружие, находящееся в руках неорганизованного гражданского населения.
Сколько оного было? Что это за оружие? В каком состоянии? Пока никто не мог этого определить. Поэтому мы решили зарегистрировать всё, что представляло хоть какую-то боевую ценность. Местные фермеры и беженцы ведь прятали на чёрный день всевозможные обрезы, пистолеты, винтовки, охотничьи ружья и дробовики, гранаты и боеприпасы.
В те горячие времена всё это должно было оказаться в руках отважных, обученных солдат. Поэтому мы объявили нечто вроде запрета на частное оружие. Каждый ствол должен был быть использован, каждая граната и каждый патрон должны были быть переданы в наше распоряжение.
Население смогло оценить мудрость этого решения. Всего за несколько часов частное оружие оказалось в штабе обороны.
Чего там только не было! Русские винтовки и пистолеты, немецкие времён Первой мировой войны, польские, турецкие, голландские, итальянские, американские, финские, английские и даже... японские!
Короче говоря, это была коллекция всего, что было произведено практически во всех странах за последние лет тридцать или более.
Конечно, в этом разнокалиберном собрании было много бесполезного, изношенного железа, возможно, пригодного для тренировок, но не для борьбы с бандами УПА.
К сожалению, нам также пришлось отложить в сторону несколько ещё пригодных к использованию винтовок экзотических производителей, для которых не было подходящих патронов. Нам удалось раздобыть лишь несколько десятков патронов для японских и итальянских винтовок. Голландская винтовка могла произвести только семьдесят выстрелов, и это были единственные патроны, которые мы для таковой заполучили.
Мы раздали эти уникальные экземпляры лучшим стрелкам. Ни одна пуля не могла быть потрачена впустую, потому что после, например, девяностого выстрела из итальянской винтовки, оружие нужно было вернуть на хранение.
Все приобретённые экземпляры нуждались в тщательной чистке и ремонте. Стволы были сильно проржавевшие, а некоторые детали отсутствовали, как правило, приклад или ударник.
Нам помогли преданные своему делу, опытные слесари и люди, для которых ремонт оружия не был чем-то новым.
Таким образом, была создана оружейная мастерская лагеря. Её возглавил Казимеж Ольшевский, бывший унтер-офицер бронетанковых войск. Во всех делах ему помогал племянник Тадеуш.
Хотя во второй роте была ещё одна, меньшая по размеру оружейная мастерская, которой руководил Зенон Пашковский, Ольшевский оказался величайшим мастером своего дела. В примитивных условиях, имея при себе лишь напильник, наковальню, молоток и плоскогубцы, он смог восстановить до рабочего состояния даже самые изношенные детали. После долгих испытаний он освоил секрет закалки стали. Это был настоящий прорыв для оружейника. Ольшевский немедленно приступил к производству... автоматического оружия. Всё, что нужно было сделать, это доставить ему ствол, и через несколько дней из «фабрики» Ольшевского выходило новое оружие. Он мог изготовить всё: затвор, прицел, приклад и многое другое. Однако для изготовления ствола требовалось высокоточное оборудование, и даже самые большие усилия талантливого мастера оказывались тщетными.
Мы также были обязаны Ольшевскому захватом двух пушек. В этом районе остались обломки двух танков со времён немецкого наступления. Когда над Пшебраже нависла опасность, Ольшевский вспомнил о бронированных колоссах.
Мальчишки разобрали пушки и перетащили их в лагерь на самодельных колёсах, таким образом, у Пшебраже появилась своя «артиллерия». С этих пушек мы могли вести огонь по противнику с расстояния восьми километров. Они несколько раз оказывались полезными в самые трудные моменты.
Мы также ввозили оружие извне. Мы создали в командовании две ячейки, ответственные за ведение разведки в двух направлениях: среди немцев и среди украинских банд.
Зигмунт Дрзевецкий стал начальником разведки по делам бандеровцев. Его связи в районе Колок, отличное знание украинского языка и отвага сделали его незаменимым разведчиком. Он предпочитал маскироваться под украинца и выслеживать крупнейшие скопления бандитов, иногда предоставляя нам бесценную информацию об их передвижениях и составе. Он также указывал на украинские деревни, где можно было приобрести оружие.
Немецкая разведка находилась в ведении Адама Вержинского. Благодаря обширным связям в Киверцах и Луцке, он всегда держал нас в курсе главных планов немцев. Он также сыграл значительную роль в перевооружении Пшебраже.
Наша кампания по сбору оружия и боеприпасов носила широкомасштабный характер. Она охватила практически всю Волынь. В таких городах, как Киверцы, Луцк и других, почти все польские жители знали, что каждый захваченный патрон, граната, пуля или винтовка должны быть доставлены в заранее определённый пункт, откуда они попадут в Пшебраже.
Мы не могли действовать с одинаковой свободой в любой обстановке. Шпионы, доносчики и информаторы были повсюду. Мы с большой осторожностью выбирали места для укрытия, чаще всего квартиры доверенных поляков, не желая непреднамеренно подвергать опасности тех, кто нас поддерживал.
Другой, более эффективный способ приобретения оружия заключался в его покупке. Крупнейшая торговля оружием и боеприпасами процветала в Киверцах и Луцке. Командированные, беженцы и уважаемые жители этих городов покупали оружие у венгров. Последние уже некоторое время неохотно воевали за величие Третьего рейха195. Они часто открыто демонстрировали свою враждебность к немцам. Однажды на железнодорожной станции Киверцов даже произошла потасовка между немецкими железнодорожными рабочими и венгерскими бригадами, которым было поручено охранять железнодорожные сооружения.
Неудивительно, что венгры с готовностью делились с нами военными секретами, оружием и снаряжением, находящимися в их распоряжении, тем более что таким образом они улучшали свои жалкие условия жизни.
В Киверцах и Луцке действовали специальные посты для захвата оружия и боеприпасов у венгров и немцев. В Луцке за этими пунктами следили инспекторат Армии Крайовой, а в Киверцах — командование обороны Пшебраже. Железнодорожник из Киверцов, Латомский, сыграл значительную роль в перевооружении Пшебраже, а Гизела Бычек и Анна Шрек вместе со своей дочерью-подростком Мечиславой также оказали неоценимую помощь.
Обе женщины свободно говорили по-немецки. Группа коррумпированных венгерских и немецких солдат знала, что в квартире Анны Шрек оружие и боеприпасы можно обменять на мясо, бекон, птицу и другие деликатесы. Дочь Анны Шрек носила специально сшитые колготки со скрытыми карманами. Не раз она высыпала из этих карманов горсть пуль в заранее оговорённом месте недалеко от больницы.
Гизела Бычек, с другой стороны, была незаменимым источником информации о текущих событиях на фронте и намерениях оккупантов в Волыни. Проработав много месяцев в немецком казино, она ни разу не выдала того факта, что понимала каждое предложение, произнесенное на этом языке. Офицеры и солдаты свободно обменивались важной информацией в повседневных разговорах за едой или водкой. Госпожа Гизела незамедлительно передавала в наш лагерь любую информацию, касающуюся Пшебраже.
Оружие, прибывшее в Пшебраже, было распределено между отдельными взводами. Боеприпасы были складированы на отдельных складах. Предполагалось, что они будут служить «резервом безопасности» на случай более крупного налёта на Пшебраже.
Однажды один из жителей Киверцах сообщил, что после прохождения фронта в лесу недалеко от больницы было обнаружено большое количество миномётных снарядов.
Эта новость нас потрясла. В Пшебраже было шесть миномётов, но у нас было так мало снарядов для них, что это превосходное оружие в случае атаки оказалось бы практически бесполезным. Мы немедленно начали пытаться изучать зарытые в землю снаряды. Наконец, доверенные лица привели нас к смотрителю военного кладбища, который, как предполагалось, должен был что-то об этом знать.
Во время боёв на передовой этот человек выполнял печальную роль могильщика. Недалеко от Киверцов, возле деревни Жабка, советские войска в течение недели оказывали ожесточённое сопротивление ускоряющемуся наступлению нацистов. Госпиталь в Киверцах был переполнен. Советских солдат, павших в бою или умерших в госпитале, хоронили на новом кладбище. Их хоронили без гробов, неглубоко, в военных шинелях.
Там, где шли самые ожесточённые бои, оставалось значительное количество оружия, боеприпасов и военной техники. Немцы грубо расчистили эти территории. Они довольно тщательно собирали оружие и боеприпасы, но в основном оставляли артиллерийские и миномётные снаряды на месте. Гражданское население, вынужденное хоронить тела, закапывало снаряды в ямы или помещало их в могилы и засыпало землёй вместе с телами.
Узнав об этом, я отправился в Киверцы с одним из наших партизан, Нарциссом Бойковым. В Киверцах мне предстояло встретиться с двумя венграми, которые были практически профессиональными торговцами оружием.
Сначала мы отправились на кладбище, чтобы найти смотрителя. Сначала смотритель не проявил особого доверия. Однако, узнав, что мы из Пшебраже, он тут же изменил своё мнение. Он заявил, что закопал большое количество миномётных снарядов в двенадцати ящиках.
«Не могли бы вы показать нам это место?»
«Представители УПА бывали здесь несколько раз. Они также знают об этих снарядах. Однажды они заявились ночью и угрожали застрелить меня. Я упорно настаивал, что ничего не знаю о снарядах, и в конце концов они оставили меня в покое», — сказал он, ведя нас вглубь кладбища.
Здесь не было памятников; все безымянные могилы казались одинаковыми. Мы молча шли мимо бесконечных могил. Смотритель проводил нас к краю кладбища. У последней, угловой могилы он остановился.
«Вот здесь.»
«Сколько их здесь лежит?»
«Только один. До прихода немцев мы хоронили их по одному.»
«Глубокая?»
«Нет, но ящики находятся под телом.»
«Гроба нет?»
«Господи, откуда возьмутся гробы?! Мы едва успевали их похоронить, не говоря уже о том, чтобы поговорить о них!»
«Так мы можем прийти ночью?»
«Я вас подожду. Я даже могу помочь, если вы боитесь призраков», — засмеялся он.
«Нет, спасибо. Мы справимся. Просто убедитесь, что никто не вмешается. Может начаться перестрелка, и тогда всё будет испорчено.»
«Никто вас не потревожит, не бойтесь. Оставьте лопаты в сторожке у ворот.»
«Хорошо, спасибо за всё. Спокойной ночи.» Мы с Нарциссом покинули кладбище и начали обсуждать детали поездки.
«Я освобожусь не раньше полуночи», — сказал я. «У меня встреча с венграми».
«Я могу сам это откопать. Ты иди к венграм, а я позабочусь о ящиках.»
«Ты сможешь это сделать?»
«Конечно. Ты делай своё, а я своё. К утру всё будет готово.»
«Вдвоём было бы сподручней...»
«Конечно, но времени нет. Тебе действительно не стоит волноваться. Всё пройдёт гладко.»
«Ну, делай, как знаешь.»
«Хорошо, я встречусь с тобой в больнице.»
Уже стемнело. Я спешил туда до комендантского часа. Я договорился встретиться с венграми в квартире госпожи Лоренц. Её дом находился недалеко от церкви. Мне нужно было перейти через железнодорожные пути, а ходить по ним после комендантского часа было крайне опасно: диверсионные операции на железных дорогах усиливались с каждым днём, поэтому венгры следили за ними с удвоенной бдительностью. Любая успешная диверсия на путях навлекала на них ярость немецкого командования.
Их сильнейшей обороной был железнодорожный виадук196, возвышающийся над шоссе. Взрыв виадука означал бы блокирование жизненно важной дороги и ещё более важной железнодорожной линии на несколько дней. Виадук оборонялся с помощью многочисленных патрулей, бункеров и пулемётных гнёзд.
Венгры каждые несколько дней импровизировали атаку на виадук. При малейшей возможности, обычно ночью, они обрушивали ужасающий артиллерийский огонь в темноте или при свете ракет. В нескольких местах раздавались выстрелы. В Киверцах вспыхивал настоящий ад. Немцы бросались на помощь со всей своей мощью. Венгры встречали их спокойно: бандиты только что были отброшены, в панике отступая, унося раненых и убитых. Виадук оставался нетронутым. На следующий день они тайно продавали новые боеприпасы. Кто мог сосчитать, сколько патронов они использовали во время последней обороны виадука...
Венгры уже ждали меня. Сделка касалась трёх немецких винтовок. Я расплатился марками. Не торгуясь, они забрали деньги себе и исчезли. Они договорились встретиться со мной в том же месте через две недели, если у них будет что ещё предложить. И они меня ни разу не подвели.
Приближалась ночь. Я попрощался с госпожой Лоренц и, обременённый добычей, незаметно удалился в квартиру инженера Тадеуша Рыковского.
Рыковский уже привык к подобным визитам. Не выказывая никакого удивления, он аккуратно закрыл окно и тут же принялся осматривать винтовки. Он, конечно, знал, откуда они взялись. В конце концов, это был общественный секрет, что оружие закупалось у венгров, а иногда и у обычных немецких солдат, поскольку они тоже зарабатывали на торговле оружием.
В восемь утра я ждал Нарцисса возле больницы. Он приехал с улыбкой, но с явными признаками усталости.
«Как дела?»
«Всё собрано, двенадцать сундуков, как он выразился. Я вкалывал как проклятый.»
«Тебе не было страшно?»
«Не то! Там так ужасно воняло, что мне несколько раз приходилось отходить в сторону, чтобы подышать свежим воздухом.»
«Где вы спрятали сундуки?»
«В зарослях терновника за кладбищем.»
На следующий день все ящики были в Пшебраже. В каждом было по шесть снарядов. Семьдесят два миномётных снаряда — это уже что-то!
Несмотря на это, нам по-прежнему не хватало боеприпасов. Покупка их у венгров и немцев даже частично не удовлетворяла наши потребности.
Командиром гарнизона Киверцах был гауптман Краутчман (Йеске отвечал за административные и уголовные дела). До нас давно доходили слухи, что Краутчман был очень жаден до денег и, по-видимому, даже брал взятки. Кроме того, он питал особую слабость к золоту.
В штабе мы решили, что стоит подкупить самого Краутчмана. Со времён службы в Карасине у меня было две золотые десятирублёвые монеты197. «Макс» однажды дал мне их на покупку электрических фонариков и нескольких батареек. После расчётов монеты остались, и «Макс» велел нам оставить их на непредвиденные нужды. Теперь мы решили использовать эти две золотые монеты для покупки дополнительных боеприпасов.
Однажды мы с Ольшевским и старым Малиновским сели в конную повозку и поехали в Киверцы. Благодаря немецкому языку Малиновского мы сразу попали в кабинет Краутчмана. Мы с Малиновским вошли внутрь.
Старый лис робко стоял в дверях и извинялся перед немцем за вторжение. Краутчман, крепкий, хорошо сложенный офицер, уже знал Малиновского.
«Ну, что нового, Малиновский?» — спросил он, выглядывая из-за стопки бумаг.
«Пан гауптман, мы пришли... мы пришли... с небольшим подарком для вас», — пробормотал Малиновский.
«С каким подарком? За что?» — Немец резко посмотрел на смущённого Малиновского.
Вот тут-то и началась моя роль. Не говоря ни слова, так как я знал лишь несколько немецких слов, я подошёл к столу и, под внимательным взглядом немца, достал монеты из кармана. Столь же робким движением я положил их на край стола и отступил назад.
Зрелище достигло кульминации. Лицо немца преобразилось, словно солнце внезапно выглянуло из-за густой завесы туч. Краутчман вскочил из-за стола, схватил рубли и, увидев, что это настоящее золото, тут же засунул их в бумажник. Он сделал это с такой поспешностью, словно боялся, что мы передумаем.
«Спасибо, спасибо, пан Малиновский», — повторил он, пожимая руки и ему, и мне. Внезапно он что-то вспомнил. Он подбежал к шкафу и достал бутылку водки и три стакана.
«За победу!» — сказал Малиновский, явно думая о нашей победе.
«За победу!» — согласился Краутчман. Его глаза заблестели от волнения. Старик решил действовать, пока есть возможность. Он немного продвинулся вперёд.
«У нас есть небольшая просьба, пан гауптман», — снова робко начал он.
«Что ещё такое?»
«Нам нужны патроны для винтовок, которые нам дал Йеске. Бандиты всё чаще нападают на нашу деревню, и у нас нет возможности защититься.»
«Ну, конечно же, это пустяк!» — воскликнул Краутчман. Он вырвал листок бумаги из своего блокнота, написал на нём несколько слов, а затем поставил свою печать.
«Вот направление на склад. Согласно этой записке соберите столько боеприпасов, сколько вам нужно.»
«Спасибо, пан!» — воскликнул Малиновский, обрадованный благоприятным поворотом событий. Краутчман, также обрадованный, проводил нас до двери и... похвалил нас за то, что мы его навестили.
«Ну, мы на полпути», — выдохнул Малиновский, когда мы вышли на улицу. — «Теперь нам осталось только разорить тех кладовщиков, и у нас будет боеприпасов на всё лето!»
Мы также тщательно обдумали поездку на склад. Мы знали, что за ним присматривают несколько старых, раненых фельдфебелей198. Им, безусловно, нравилось хорошо поесть и выпить. Мы готовились к встрече с ними, учитывая это.
Мы ехали в трёх конных экипажах: Франек Житкевич, Бергель, Войталук («Чичик») и двое «наших» полицейских, Владислав Ольшевский и Людвиковский, выходцы из Пшебраже, наши информаторы в украинской полиции.
Склад располагался в здании бывшей школы ремёсел на улице Цементарная. Мы прибыли туда с шиком, уверенные в силе закона, в сопровождении двух полицейских199.
За складом следили двое пожилых немцев. Прежде чем мы передали им разрешение Краутчмана, Франек Житкевич вытащил большой кусок ветчины, двух гусей и пол-литра самогона.
Радость немцев при виде этого подарка была не меньше, чем восторг Краутчмана при виде золота. «ганси, ганси»200, — повторяли они один за другим, ощупывая со всех сторон.
Они едва взглянули на разрешение. Открыли подвалы, полные боеприпасов, и пригласили нас в свой кабинет. Я слегка подмигнул Франеку. Он должен был быть частью нашей компании, пока мы будем суетиться на складе. Я привлёк к помощи четырёх самых сильных парней из Пшебраже. Вооружившись лопатами для картофеля и прочными мешками, мы спустились в подвалы. Нас поразило их богатство. Внутри нескольких подвальных помещений были груды боеприпасов.
Мы принялись за работу. Двое парней держали мешки, двое других наполняли их наполовину мощными бросками. Мы несли их к телегам, высыпали содержимое под насвистывание, а затем практически бегом спускались обратно вниз.
Прошли минуты. Я беспокойно расхаживал между подвалами и кабинетом немцев, проверяя социальные навыки Франека Житкевича. Немцы по-прежнему были в восторге. Водка и ветчина оказались очень вкусными. Разговор становился всё более оживленным и почти дружеским.
Парни метались, словно в кипящем котле. Пот струился по их лицам, и они неустанно трудились, как заведённые. Они понимали всю серьёзность этой гонки. Каждое движение лопаты означало десятки патронов в подсумках.
Через час повозки были заполнены до отказа. В углу одного из подвалов я заметил лёгкий пулемёт. Немного поколебавшись, я всё же упаковал его в мешок и поставил на повозку. Мы накрыли повозки одеялами.
Всё было готово. Я подал знак Франеку, и мы начали прощаться с немцами.
Они даже не взглянули на груз. Им было совершенно безразлично, взяли мы десять или сто тысяч патронов. Никто их не проверял, им не нужно было никому отчитываться, поэтому они не чувствовали необходимости проверять содержимое. Особенно после такой сытной трапезы...
Когда один из парней цокнул языком в сторону лошади, я забеспокоился, что лошадь не сможет пошевелиться. Лошадь кое-как пошевелилась, но, когда её подкова соскользнула с камня, из-под копыт полетели искры.
Первые повозки вели полицейские. Повозки были крытыми, поэтому кто мог догадаться, что они наполнены боеприпасами? Только к вечеру уставшие лошади дотащили свой бесценный груз до места назначения. При виде нашей добычи партизаны потеряли дар речи. «С таким количеством боеприпасов вы могли бы даже двинуться на Берлин», — говорили они один за другим.
Захват трёх телег с боеприпасами стал для нас поворотным моментом. Мы спрятали боеприпасы в бункерах и тщательно их обезопасили. Теперь мы могли заняться другими делами.
До конца июня наша самооборона носила наполовину гражданский характер. Солдаты взвода шли на дежурство, как на работу. После завершения караула или выполнения задания они отправлялись домой.
Они сами одевались и ели. Только в случае тревоги от них требовалось явиться в назначенное место.
В случае внезапного нападения на отдалённый оборонительный пункт было невозможно немедленно мобилизовать все силы. Прежде чем мобилизованные солдаты успевали собраться, отряды бульбовцев могли прорвать колючую проволоку и атаковать центр лагеря. Поэтому мы решили разместить отдельные взводы в специально отведённых местах.
Вторым шагом, направленным на улучшение самообороны, стала организация отдельной военной кухни. С тех пор обеспечение солдат питанием стало общей задачей. Их задачей была защита населения, а задачей населения — обеспечение продовольствием. Жители Пшебраже с готовностью согласились с этим. Было введено добровольное налогообложение, размер которого зависел от средств каждой семьи.
Первоначально у нас размещалось около ста двадцати человек. Сразу же была введена строгая дисциплина: действовало ежедневное расписание и не разрешалось покидать казармы. Повсюду царил военный порядок: сборы, донесения. Способ отдачи приказов ничем не отличался от военного.
У этого были свои преимущества. Свободная, сплочённая атмосфера быстро исчезла из подразделений, где каждый, по сути, делал всё, что хочет, и все просто друзья, и ничего больше.
Теперь даже мой брат Владек, входя в офис, гордо вышагивал с чувством долга и щёлкал каблуками. Пусть парни знают, что хоть брат или сват — это подчинённый.
У нас также возникли серьёзные проблемы с общей «миской». Первоначально мы готовили в одном котле и раздавали еду отдельным взводам. Однако этот метод оказался неудобным. Бегать по Пшебраже с полными котлами от взвода к взводу стало громоздким, неэкономичным и даже нелепым.
Начальник штаба Станислав Ольшевский решил, что каждый взвод будет готовить себе еду самостоятельно. Число взводов росло с каждым днем. Теперь не проходило и дня без того, чтобы какой-нибудь взвод не докладывал о новом солдате на вечерней перекличке. Увеличивалось количество оружия и боеприпасов, а также число защитников. Парни жаждали сражаться; у нас был широкий выбор. Однако мы редко принимали безоружных, разве что для чистки картошки. Поэтому каждый пытался самостоятельно раздобыть желанное оружие. Был только один способ: за деньги или за жирного гуся, часто тайно добытого во дворе отца, претендент на солдата покупал винтовку или пистолет в Киверцах или даже в Луцке.
Желание сражаться с УПА чаще всего испытывали молодые парни. Устав от бездействия, они хотели доказать свою состоятельность. Зачастую это были те, кто потерял близких и теперь жаждал мести. Как правило, они были одними из самых храбрых, но дисциплина в лагере была самой суровой.
Конечно, мы приветствовали всех желающих, даже тех, кто не имел при себе оружие. Однако мы также становились всё более осторожными, опасаясь шпионов, как немецких, так и УПА. Хотя во время обороны Пшебраже мы ни разу не сталкивались со шпионами из УПА, я был убеждён, что среди этой 20-тысячной массы беженцев обязательно найдутся информаторы. Мы проводили каждого добровольца через предварительное «собеседование». Обычно мы спрашивали их, откуда они приехали, чем занимались, почему присоединились к нам, где их семьи и так далее.
После этого первичного осмотра новоприбывшего помещали в отделение. Ему или ей присваивали псевдоним, и за ним или за ней наблюдали в течение определённого времени.
К первой половине июля численность каждого взвода составляла сто двадцать человек. Их повысили до роты.
Таким образом, в распоряжении Пшебраже теперь оказался целый батальон. Каждая рота теперь имела комплексную программу обучения, включающую строевую подготовку, обучение обращению с оружием, тактику, рукопашный бой и тому подобное. Парни осваивали военные навыки и погружались в атмосферу регулярной армии.
Времени было мало. Нападения вокруг Пшебраже участились, деревни горели, казармы находились в состоянии постоянной готовности. Каждой роте был выделен участок для укрепления колючей проволокой. Через каждые двести метров мы возводили массивные бункеры из земли и сосновых брёвен. Пулемётные гнезда были укреплены либо внутри них, либо между ними. На помощь было привлечено всё население. Каждому было поручено выполнять определённые задачи, и каждый должен был внести ощутимый вклад в укрепление Пшебраже.
Перед нами стояла огромная задача. Периметр колючей проволоки и укреплений теперь должен был составлять двадцать километров. Начали они с демонтажа старой колючей проволоки, окружавшей саму деревню, и установки новой в виде широкой дуги.
Работа продвигалась быстро. Люди горели желанием приступить к делу. Они отправились в поле на поиски колючей проволоки. Перед колючей проволокой была вырублена полоса леса шириной в несколько десятков метров. Цель заключалась в том, чтобы затруднить приближение к колючей проволоке и подготовить удобную зону обстрела.
Первой свою задачу выполнила третья рота под командованием Тадеуша Мельника. Через каждые несколько метров вдоль её маршрута были расставлены различные препятствия: окопы, соединительные траншеи, бункеры и пулемётные позиции. Всё это было окружено густой колючей проволокой и эстакадами, через которые не смог бы перепрыгнуть даже сам дьявол.
Остальные роты аналогичным образом укрепили свои сектора. Соединяющие траншеи вели с обеих сторон к опорным пунктам других рот. С тыла мы могли бы обороняться неделями, если бы у нас было достаточно боеприпасов и продовольствия.
Превращение Пшебраже в укреплённый лагерь рано или поздно могло броситься в глаза немцам и доставить нам немало хлопот. Немцы проверяли нас очень редко. У них было однозначное мнение о характере нашего скопления: просто тысячи поляков, собравшихся в Пшебраже, отчаянно защищаются от нападений бандеровцев.
Со временем визиты немцев становились всё реже. На фронте у них дела шли плохо, оккупированная страна выходила из состояния бездействия. Партизанские отряды росли как грибы после дождя. Поэтому проблем становилось всё больше, а дорога из Киверцов в Пшебраже приобретала крайне дурную славу.
Все «конфликты», возникавшие между немцами и Пшебраже, безошибочно улаживал гражданский комендант Пшебраже Людвик Малиновский. Он уже лучше всех знал, как и с кем разговаривать, сколько и кому дать взятку, чтобы немцы закрыли глаза на то или иное. На него же, как известно, возлагалась организация гражданской жизни в Пшебраже, урегулирование всех внутренних споров. Ему, а также старосте деревни Пшебраже Францишеку Людвиковскому, подчинялась гражданская жандармерия, в деятельность которой не вмешивалось командование обороны. Людвик Малиновский и подчинённые ему люди вели чрезвычайно сложную и запутанную в наших условиях политику кажущегося нейтралитета по отношению к оккупантам. Люди из военного командования старались не попадаться на глаза немцам. Задача состояла в том, чтобы гитлеровцы из Киверцов или Луцка даже в памяти не ассоциировали лица защитников Пшебраже.
Когда немцы приезжали в Пшебраже за рабочими, они, как правило, не рыскали по лагерю. Они собирали рабочих и быстро уезжали, поглощённые собственными проблемами.
Не знаю, как бы выглядели немецкие офицеры из Киверцах, Йеске и Краучман, если бы они прошли вдоль нашей колючей проволоки, осмотрели наши позиции сопротивления и пересчитали наше вооружение. Но так уж получилось, что все наши линии обороны проходили через леса, и для их обнаружения потребовался бы специальный поиск.
Однажды перед школой остановились две немецкие машины. Из одной из них вышел начальник полиции из Киверцах и приказал немедленно вызвать старосту деревни и его людей.
Вскоре перед школой собралась большая группа из нас. У коменданта было угрожающее выражение лица.
«Я прекрасно знаю», — кричал он по-польски, — «что здесь организуется огромная банда! У вас не только наши винтовки, но и пулемёты, гранаты и миномёты! Не думайте, что мы слепы. Если это окажется правдой, или если вы используете наше оружие для нападения на немецкие полицейские участки, вас ждёт жалкий конец!»
«Но, командир», — робко перебил Франек Житкевич, — «у нас есть только те винтовки, которые нам выдали. Где бы мы взяли миномёты или пулемёты? Конечно, мы нашли несколько старых оружий с фронта в лесу, но они совершенно непригодны. Мы просто пугаем бандитов, говоря, что у нас много оружия. И вообще, это, вероятно, просто слухи...»
Я посмотрел на Франека и остолбенел от удивления. На его спине блестела великолепная сталь финского автомата. С тревогой я подумал, что будет, если немец обратит внимание на это «незначительное» несоответствие в рассуждениях Житкевича. «Не остаётся ничего другого, как разгромить немцев, но так, чтобы ни одна живая душа не сбежала из лагеря», — лихорадочно думал я.
Однако комендант так топал ногами, орал, грозил кулаками и дрожал от возмущения, что на Франека вообще не обратил внимания. Из его слов следовало, что украинцы из Тростянца, откуда он как раз возвращался, в меру своих возможностей подробно проинформировали его о растущей силе Пшебраже.
«Слухи?!» — ревел он. — «Я вам, бандиты, покажу, что такое слухи! Мы только что приехали из Тростянца. Все мне говорят, что здесь гнездится банда, которая каждую ночь нападает на украинские деревни, на полицейские посты и сваливает вину на партизан!»
«Тростянец — это украинская деревня. Там сидят одни только УПА-шники. Неудивительно, что они обрушивают на нас клевету!» — воскликнул Франек. — «Но какую вероломную клевету! Сами нападают и убивают невинных людей, стреляют в полицейских, а потом говорят, что это мы!» — восклицал он с нарастающим возмущением, видя, что эта отчаянная речь постепенно убеждает немца.
Фриц долго смотрел на Франека, и наконец нецензурно выругался по-немецки. Он сел в машину и кивнул своим. Они уехали. Мы смотрели им вслед в полном ошеломлении.
«На этот раз получилось!» — вздохнул Франек.
«Надо признать, что повстанцы придумали неплохую уловку. В конце концов, когда-нибудь они смогут их убедить. Тогда немцы проведут более тщательный осмотр — и всё пропало! Надо бы отплатить им за такое, и как можно скорее», — заметил я. — «Но ты, Франек, даёшь, у тебя, брат, хладнокровие и наглость, какие поискать!»
«Почему?»
«Как это, почему?! Ты объясняешь немцу, что в Пшебраже всего лишь с дюжину старого оружейного хлама, но при этом у тебя за спиной висит автомат. Не каждый так сможет выкрутиться!»
«О, чёрт возьми!» — Франек только сейчас заметил свою ошибку. — «Я совсем забыл об этом.»
Весной 1943 года полицаи со всех близлежащих участков в один день забрали оружие и ушли в леса. Теперь они предпочли сами, по собственной инициативе, поджигать и грабить, как это уже давно делали члены Украинской повстанческой армии и «независимые» банды. Видимо, они позавидовали их свободе и успехам. Не спрашивая разрешения у своих начальников, они отказались от чести продолжать службу.
Для нас в этом были и хорошие, и плохие стороны. Хотя из-за этого банды и выросли численно и пополнились новыми запасами оружия, но в то же время пошатнулось прежнее доверие немцев к украинцам, а с практической точки зрения на некоторое время перестали существовать полицейские посты.
Вскоре немцы приступили к набору добровольцев и восстановлению штата полицейских постов.
«Думаю, было бы неплохо, если бы у нас было несколько своих людей в полиции», — сказал я однажды в штабе.
Мои заместители подхватили эту мысль. Мы выбрали шестерых надёжных и сообразительных ребят, и уже через два дня они разгуливали по улицам Киверцов в полицейских мундирах. С тех пор нам не приходилось опасаться серьёзных неожиданностей со стороны полиции. Ребята докладывали нам обо всём, что считали важным для дел Пшебраже.
Армия Крайова и Луцкая инспекция помогали нам получить информацию про немцев.201.
В сборе информации нам также помогали проверенные железнодорожники из Луцка и Киверцах. Наш человек также работал в качестве переводчика Йеске. Благодаря этому интересные новости поступали к нам напрямую из кабинета Йеске, из канцелярии начальника станции Лутовского, из инспекции Армии Крайовой и из полицейских участков.
До сих пор разведкой руководил Дрзевецкий, но это была пешая разведка. В более длительных рейдах ему помогали Янек Красновольский, Юзеф Войталук и Тадеуш Волак. Мы решили создать конный разведывательный отряд, более боеспособный, чем пеший, и лучше вооружённый.
Было очевидно, что никто не справится с этой задачей лучше, чем бывший сержант Станислав Копровский. Мы также доверили ему командование и организацию разведки. Старый солдат с энтузиазмом принялся за дело. Опытным взглядом он отобрал сорок лошадей из нескольких сотен крестьянских лошадей, выбрал сорок юношей, и вскоре конная разведка — новое подразделение Пшебраже — была готова к выполнению своих задач.