Менее чем через две недели после описанных событий в Пшебраже начали прибывать новые беженцы из районов, расположенных к югу от Луцка. Оказалось, что отряды УПА не смогли осуществить свой план на всей территории Волыни. Главный удар, который пошёл со стороны Львова и смёл польские деревни в северном и западном направлениях, остановился приблизительно 24 июня на восточных границах Луцкого179 и Гороховского180 поветов181.
С севера, от Журавич182 и Колок, банды продвигались быстрее. Те земли, населённые преимущественно украинским населением, оказались гораздо более лёгкой добычей. В результате район Пшебраже пережил свой «кровавый пожар» на неделю раньше, чем поветы, расположенные к югу от Луцка. Когда мы уже ликвидировали последствия нападения, вывозили из окрестностей спасшееся население и имущество, Луцкий, Гороховский и Владимирский183 поветы только начинали гореть.
В каждом из них УПА имела свои военные центры, свои местные столицы и штабы. Сильные отряды УПА дали о себе знать, в частности, к юго-западу от Луцка, в окрестностях, издавна известных как явные очаги национализма. Бандитские акции направились также в район сёл Затурцы184 и Кисилин185, населённые польским населением.
Жители этих деревень в момент начала резни были практически беспомощны. За много месяцев до этого повстанцы УПА, выдавая себя за партизан, выманили у них почти всё оружие, которое уцелело после прохождения фронта. Чаще всего они объясняли доверчивым людям, что польское подполье готовит восстание против немцев и нуждается в оружии. Поэтому им отдавали оружие, хранившееся до сих пор с риском для жизни. Люди верили, что отдают его в надёжные руки защитников родины, между тем оно пополняло запасы бандитов.
В последние недели перед началом бандитской акции специально обученная секретная полицейская служба УПА активизировала свою деятельность. Всё настойчивее выпрашивали у людей оружие, разбрасывали листовки с известными антипольскими и антисоветскими лозунгами.
У одного из таких агентов, застреленного в Яхимовке186, была найдена инструкция, уточняющая задачи и идеологическую позицию члена «Службы безопасности»187. На первой странице красовался лозунг: «Член службы безопасности безжалостен и немилосерден к своим врагам, а особенно к полякам.»
Имея в своих рядах таких «идеологов», бандеровцы, бульбовцы и мельниковцы188 могли спокойно рассчитывать на «безжалостные» успехи. Итак, они приступили к действиям.
Днём нападения стало воскресенье, 11 июля 1943 года. Тогда было зафиксировано четыре нападения на заполненные людьми церкви. Бандеровцы окружили храмы и убили население в Порыцке189, Хрынове190, Заблодцах191 и Кисилине.
На следующий день сгорели деревни Рудня192, Ворочин, Варшавка, Адамовка и Александровка193.
Теперь каждый день и каждая ночь приносили новые преступления. Через неделю все три повета: Гороховский, Владимирский и Луцкий, стали жертвами банд.
Особенно громким эхом по всей Волыни отозвалась резня в Кисилине. Пусть трагическое воскресенье 11 июля 1943 года оживёт в рассказе очевидца, Славоша Дембского, ныне учителя музыкальной школы в Люблине194.
«В воскресенье, 11 июля 1943 года, с утра шёл сильный дождь, из-за чего многие не стали присутствовать на службе. Поэтому в тот день в церкви собралось не более ста пятидесяти человек. Ещё до начала службы я заметил нескольких незнакомцев возле церкви, но никто не обратил на них особого внимания, хотя уже некоторое время ходили разговоры об ожидаемом нападении на церкви.»
После богослужения двор закипел от «чёрнорубашечников». Люди тут же вернулись в церковь. Тогда бандиты открыли огонь. Те, кто не успел вовремя отступить, пали во время этих первых залпов.
Я закрыл главную дверь, запер её огромным засовом. Снаружи до нас донёсся приказ:
«Выходите по четыре!»
Все в панике бросились в часовню. Здесь те, кто только что пришёл в себя, оправились от шока. Кто-то уговаривал:
«Зачем запираться? Наверное, они кого-то ищут.»
«И правильно, если мы сами не откроемся, они всё равно выломают дверь и всех перебьют», — крикнул Рожанский.
«Ты глупый! Они всё равно нас убьют, сдадимся мы или нет. Именно для этого они сюда и пришли!»
Однако наивные голоса возобладали. Бронка Янашковна, дочь местного органиста, её кузина Тереза и несколько других женщин бросились к двери.
Большинство людей — около ста человек, не питавших иллюзий относительно намерений банды, бросились к жилищу священника.
Церковь — старинная коллегиальная церковь эпохи Возрождения — имела толстые стены и маленькие окна. Часовня и прилегающий двухэтажный дом священника были построены аналогичным образом. Многие люди пробрались на чердак дома священника. Другого выхода не было. Все прятались в тёмных углах, за потолочными балками. Кто-то спрятался в огромном сундуке, наполненном мукой.
Когда все поднялись наверх в дом священника, я захлопнул дверь лестничной клетки. Я заметил повсюду сундуки. Жители Кисилина, ожидая нападения, принесли в дом священника свои самые ценные вещи. Здесь, по крайней мере, им не угрожал пожар.
Среди сундуков я узнаю и отцовский сундук. Я тащу его к двери. Кто-то помогает мне. Через мгновение дверь оказывается забаррикадирована грудой сундуков и ящиков. Никто ещё не предпринял никаких организованных мер обороны. Эта баррикада — всего лишь рефлекс самозащиты. Теперь единственная надежда — эта дверь, подпёртая сундуками.
Внизу, в нефе церкви, оставалось около шестидесяти человек. Мы слышим выстрелы. Я прыгаю к окну. Меня поражает ужасная картина: бандиты в чёрных рубашках вытаскивают людей из церкви и убивают их у стены.
Я вижу, как один из бандитов, парень лет семнадцати, подпрыгивает к одной из девушек. Его привлекла её красивая, яркая блузка. Вот он выстрелил ей в бедро. Наверное, чтобы не испачкать блузку. У стены уже лежит груда тел. Некоторые ещё дёргаются. Бандиты добивают их выстрелами или — чтобы сэкономить патроны — прикладами винтовок.
Однако бойцы УПА помнят, что это не все. Они начинают поиски. Мгновение спустя, со звоном стекла, они пытаются вломиться через окна дома священника. Слышен топот множества ног. Стук в дверь.
«Выходите!»
Отчаянная попытка спасения — мы молчим. Бандиты начинают выламывать дверь. Женщины издают отчаянный вопль. Да, похоже, это конец.
Внезапно старик Крупинский кричит:
«Чего вы ждёте?! Пока они выломают дверь и расстреляют нас всех до единого?! Трусы! Возьмитесь за ум! Мужчины, пёс вас подери!..»
Эти слова поразили нас как удар хлыста. До этого момента никто не думал об активной обороне. Мы были толпой мужчин и женщин, обезумевших от страха. Да, мы должны защищаться! Даже если мы не спасёмся сами, по крайней мере, некоторые из них погибнут.
И вдруг поднялась суматоха. Мы разбежались по углам, ища что-нибудь, чем можно было бы защититься. Кто-то нашёл топор. Я возвращаюсь с чердака с кирпичами в руках. По дороге я вижу отца Ковальский, принимающего исповеди; перед ним выстраивается вереница рыдающих женщин. Это зрелище почему-то разжигает во мне ярость.
После одного удара лезвие топора бульбовцев появляется с нашей стороны. Мощный взмах, и наш топор — наше основное оружие на данный момент — ударяет по топору нападающих, вызывая сноп искр. Мы стоим по бокам: я, мой брат Ежи, Станислав Зиолковский, Владек Крашевский, отец и сын Крупинские, Ромуальд Родзиевич и Юзеф Багнецкий. Рядом с нами стоят другие, готовые помочь. Мы ждём.
Наше сопротивление приводит нападающих в ярость. Отверстие в двери увеличивается с каждой секундой. Вскоре в нём появляется автомат, разбрасывающий пули во все стороны. Удар топором, и бандит вытаскивает оружие.
Тем временем люди выносят кирпичи с чердака, а другие начинают разбирать печи. Отверстие стало настолько большим, что мы можем бросать в него обломки кирпичей и черепицы.
«Не получается зайти, они бросают кирпичи», — доносится сообщение до остальных ожидающих внизу. УПА меняет план. Удары топором затихают. Мгновение спустя очередь из лёгкого пулемёта ломает прочный замок. Однако дверь всё ещё остаётся запертой. Лёгкий пулемёт теперь стреляет вслепую. Противоположная стена трещит под пулями. Облупившаяся штукатурка поднимает клубы пыли. Мимо проносятся рикошеты.
Внезапно меня охватывает ужас. Сквозь дыру в двери пролетает граната. Она вращается, шипит, замирает, и... тишина! Осечка. Зиолковский мгновенно хватает гранату. Наклонившись к дыре, он с силой бросает её в чёрное ущелье коридора. Секунды паники за дверью, а затем мощный взрыв. Крики и стоны раненых. Триумфальный крик с нашей стороны.
Наступает долгая пауза. Бульбовцы совещаются. Внезапно из-за двери раздаётся приказ:
«Выходите, или мы вас сожжём!»
Сначала мы были в полном отчаянии. Они подожгут нас! Мы бессильны перед огнём. Они выгонят нас из-за стен. Из-за стен? Конечно! Они не смогут поджечь стены! Дом священника построен из кирпича и имеет черепичную крышу.
Но УПА на самом деле пытается нас поджечь. Они приносят солому и складывают её под дверью. Солома, облитая керосином, вспыхивает ярким пламенем. Коридор наполняется едким дымом. УПА отступает. Они ждут.
Ситуация становится опасной. В помещение валит дым. Мы начинаем задыхаться.
Во всём здании нет ни капли воды. И тут меня осеняет отчаянная идея. Два пустых ведра стоят у стены, и мы наполняем их... мочой. Женской и мужской.
Мой брат Ежи и Юзек Багнецкий открывают дверь. Они выливают вёдра в стену дыма и пламени и захлопывают дверь. Теперь воздух наполнен невероятным смешением двух запахов: дыма и мочи. Пламя угасает. Цель достигнута: пламя больше не угрожает двери.
Мы загораживаем дверной проём подушками. Но дым просачивается сквозь щели, обжигая горло и ослепляя. А потом доносится жуткий запах: людей начинает рвать.
Мой брат вытащил несколько листов листового металла из кровли. Мы обставляем ими двери и блокируем их ящиками. Пока опасность предотвращена.
Осада длится уже третий час, и спасения пока не предвидится. УПА не сдаётся. Теперь они начинают штурмовать окна.
Напротив дома священника, всего в десятке метров, стоит пустой сарай. С крыши сарая начинают доноситься звуки двух лёгких пулеметов. Стена дома священника покрыта мозаикой из отверстий. Штукатурка разлетается, пыль забивает отверстия.
Отец Ковальский хватает подушку и пытается загородить окно; видимо думая, что пули не пробивают перину. Через мгновение он падает с пулевым ранением в ухо.
Мы прислоняем раненых, которых у нас становится всё больше, к стенам и переносим их в другие комнаты. Всё нижнее белье и постельное бельё священника пошло на бинтовые перевязки.
Это была подготовка к атаке, а теперь мы слышим ужасающее «ура!», и боевики УПА начинают взбираться на окна. Они устанавливают лестницы и забираются наверх.
В ответ мы бросаем кирпичи. Быстрый наклон через бруствер и бросок вниз, с максимальной силой, ранит бандита и отбивает охоту лезть снова. И действительно, время от времени мы слышим рёв и ругательства.
Однако и наши люди выбывают. Пока одни бойцы УПА атакуют окна, другие поджидают защитников, которые высовываются наружу.
Мгновение спустя влетают две гранаты. Мы специализируемся на их метании. Это единственный способ спастись. Стах Зиолковский уже бросил пять, а я — две.
Нам не удаётся отбросить все гранаты. Некоторые взрываются внутри, раня тех, кто находится ближе всего к нам. После такого взрыва я ничего не слышу. Я вижу только открывающиеся и двигающиеся рты, но до моего сознания не доносится ни звука.
После часа такого ада в осаде наступает долгая пауза. Воцаряется тишина. Только теперь мы слышим стоны раненых и пронзительный звон в ушах.
В какой-то момент меня охватывает ужасное отчаяние и уныние. Я теряю веру в целесообразность дальнейшего сопротивления. Мы сражаемся уже столько часов, и никто не приходит нам на помощь. Бандиты безнаказанны, они не торопятся!..
Мы все уже на грани истерики. Женщины молятся и плачут. Немалая группа мужчин с самого начала боя прячется по углам. Те, кто не способен помочь. Они плачут или дрожат от страха.
Под кроватью священника я вижу подростка Юзека Дачковского, лежащего без движения уже несколько часов. Убит? В перерыве между двумя атаками я подбегаю к мальчику и переворачиваю его на спину. Он жив! Цел и здоров. Он спит. Просто спит! Только следы слез свидетельствуют о том, что он заснул, измученный долгим плачем.
Реакции отдельных людей на страх и усталость, таким образом, диаметрально противоположны. В то время как одни плачут, этого мальчика не в силах разбудить даже оглушительные взрывы гранат.
Начинается вторая атака на окна и засыпание нас гранатами. У повстанцев их в избытке, им не нужно экономить. Уже двадцать часов. Мы сражаемся восемь часов. Мы начинаем всё острее ощущать нехватку кирпичей. Все печи уже разобраны. Теперь мы бросаем тяжёлые предметы.
Всё, что только может поместиться в маленькие окошки, летит на головы уповцев.
Старый органист Янашек и Бронек Крашевский тащат к окну швейную машинку. Они ждут. Какой-то уповский боевик как раз карабкается по лестнице. Он уже высоко, через мгновение бросит гранату. Не бросит. Машинка летит вниз. Мы слышим треск ломающейся лестницы и крик раненого бандита.
В перерывах между атаками бандиты пытаются вести переговоры.
«Сдавайтесь, мы вам ничего не сделаем! Мы только вытащим потроха из вашего священника!»
Мы отвечаем ругательствами и кирпичами. Уповцы отказываются от «дипломатических» шагов и предпринимают новую атаку. Гранаты сыплются всё гуще. Раненых становится всё больше. Янек Крупинский погибает. Гарчонский, Владек Крашевский и мой брат тяжело ранены. Сташек Зиолковский, раненный в левую руку, продолжает защищать окно, но и он в конце концов падает, поражённый пулей прямо в сердце.
Около двадцати двух часов вечера уже было невозможно защищать все окна одновременно. Половина мужчин — раненые и убитые, вторая половина уже неспособна сражаться. Тогда на помощь приходят девушки, среди которых Тереза Масловская и Тереза Свидерская.
Вдруг влетает новая граната и катится по полу. Прыжок! Я наклоняюсь. Вижу ослепительный свет, меня охватывает волна странного тепла. У меня создаётся впечатление, будто я поднимаюсь вверх. Я убегаю. Кто-то бежит за мной с криком. У стены я падаю. Из-под правого колена ритмично бьёт пурпурная струя. Кровоточит и правый бок. Я вижу лицо Анельки, моей невесты. Она что-то кричит. Я ничего не слышу.
«Молись!» — доносится до меня слабый голос, хотя я знаю, что девушка кричит изо всех сил. Её глаза говорят о том, что я выгляжу ужасно.
Я начинаю читать «Аве Мария». Вдруг я прерываюсь на полуслове. Кровь течёт из меня потоками. Я прихожу в себя. Я знаю, что через минуту умру от потери крови, если не перевяжу рану. Я снимаю ремень и прижимаю его к ноге, но кровь продолжает хлестать.
«Сделай тампон, быстро! Двигайся!» — кричу я Анельке.
Девушка оживляется. Она делает тампон из газеты и крепко прижимает его к ране, затем перевязывает её подкладкой, вырванной из своего пальто. Кровь перестает течь. Анелька теперь рвёт простыни священника и начинает перевязывать раны Антония Зиолковского, его храброго сына Станислава, потом Станислава Янашка и других.
Уже почти ночь, и вдруг становится светло. Это горит сарай. К счастью, в это время года он уже был пуст. Нападавшие рассчитывали, что пламя перекинется с ветром на крышу приходского дома и тот сгорит.
Кровельная черепица выдержала натиск жара. На чердаке становится жарко, как в печи. Сарай быстро догорает. Бандиты всё ещё стреляют из автоматов, но уже как-то без энтузиазма. Около двадцати трёх часов наступает полная тишина. Мы ждём. Проходит полчаса, и ничего не происходит. Самые смелые выглядывают из окна, но в темноте ничего не видно. Ушли ли уповцы действительно, или только придумывают новую уловку?
После полуночи мы решили действовать. Четверо мужчин вызвались добровольно. Мы договорились спустить их вниз по верёвке. Если никого не будет, они должны побежать, каждый в другую деревню, за помощью.
Волонтёры медленно исчезают за окном. Проходят минуты. Тишина. Либо уповцы действительно ушли, либо они ждут новых смельчаков.
Теперь появляются четыре женщины. Их спускают на веревках. Через мгновение мы слышим их громкие крики: «Выходите, здесь никого нет!». Начинается эвакуация. Мы до последнего боялись открыть дверь. Около восьмидесяти человек спустились на верёвках и исчезли в ночной тьме.
Все эти события разворачивались на моих глазах. Увидев, что остальные люди исчезают в окне, я испугался. Они не думают о раненых. Каждый спасает только себя.
«Люди, заберите раненых!» — кричу я.
Никто уже не слышит. Через мгновение нас осталось только четверо: Анелька, мой раненый брат, маленький Юзек Бисяга и я. Все раненые, которые могли передвигаться самостоятельно, сбежали.
Я должен был любой ценой выбраться из этой гробницы. Я сказал Анельке, чтобы она разбудила парня. Вдвоём они привязали меня к метле и начали медленно спускать на верёвке.
Внизу меня ждала новая задача: я должен был отвязаться и отойти хотя бы на метр от стены, чтобы освободить место для остальных. Это занятие стоило мне больших мучений.
Вскоре все оказались внизу. Мой брат Ежи был тяжело ранен, но у него были здоровые ноги, и он мог передвигаться самостоятельно. Меня отнесли в ближайшие кусты малины. Анелька велела мне лежать тихо и ни в коем случае не выдавать своего присутствия.
Я остаюсь один. С того момента, как я был ранен, прошло уже три часа. Я чувствую, что постепенно теряю сознание, начинаю бредить. Вот я вижу уповца, крадущегося ко мне, вижу его дикие, блестящие глаза...
Рассветает. Моё тело сотрясает сильная дрожь. Вдруг я слышу... да, я ясно слышу, что кто-то зовёт меня по имени. Я ещё достаточно в сознании, чтобы осознавать угрожающую мне опасность, поэтому не отвечаю, к тому же я уверен, что этот зов — ещё одна моя галлюцинация.
Я продолжаю прислушиваться. Теперь я слышу отчётливее какой-то мужской голос, протяжно зовущий: «Славок!».
Если я не отвечу, меня здесь никто не найдёт, и меня ждёт неминуемая смерть. Поэтому я кричу раз, потом другой. Зов затихает. Вдруг ужас лишает меня дара речи. Передо мной стоит знакомый украинец, Виктор Падлевский. «Конец!» — пронеслось в моей измученной голове. — «Столько трудов напрасно», — подумал я и закрыл глаза. Через мгновение я открываю их и вижу, что Падлевский плачет. По всей видимости, он рыдает. Он громко ругает своих соплеменников за то, что они сделали с людьми там, у стены церкви, и за меня, за этот окровавленный человеческий обломок.
Вскоре, оповещённый Анелькой, на телеге приезжает её отец.
Вместе они загружают меня на телегу и отвозят в квартиру другого украинца, Парфенюка.
Здесь я пролежал весь следующий день. Во вторник утром оба украинца отвезли меня в больницу в Локачах. Ногу, однако, спасти не удалось...»
После выписки из больницы Славош Дембский вступил в партизанский отряд, где пробыл до весны 1944 года.