Недавние попытки вести переговоры с лидерами украинских националистов закончились неудачей. Однако мы по-прежнему не упускали ни одной представившейся возможности для небольших, локальных соглашений и уступок. У нас было множество доказательств дружбы, помощи и сочувствия со стороны многих украинцев, трезво и по-человечески смотрящих на происходящие события. Нам были известны целые украинские деревни, решительно отмежевывавшиеся от националистического движения. У нас было много примеров спасения людей, целых польских семей, украинскими семьями, которые позже гибли от рук мстительных убийц.
Однако часть украинских сёл, населённых до недавнего времени мирными людьми, под давлением банд превращалась в очаги украинского фашизма. Своих соотечественников, пытавшихся сохранить нейтралитет, националисты рассматривали как врагов. Каждый украинский дом должен был стать крепостью «самостоятельной» Украины. Одни поддерживали банды из убеждения, другие просто боялись мести «уповцев». Так было, например, с Тростянцом. Это большое село стало для «уповцев» отправной точкой для набегов на Пшебраже.
Условия здесь были превосходными. Тростянец, живописно расположенное село, находился от Пшебраже всего в семи километрах. Каждый дом, окружённый зеленью вишнёвых садов, своим видом свидетельствовал о благосостоянии жителей.
Ещё до войны в Тростянце были аптека, общинный дом, а также известная во всей округе средняя сельскохозяйственная школа. Именно она распространяла относительно высокую сельскохозяйственную культуру на близлежащие украинские и польские деревни. В здании сельскохозяйственной школы теперь размещалась подстаршинская202 школа уповцев. Вершина высокой церковной башни была отличным наблюдательным пунктом. Оттуда просматривалась вся окрестность в радиусе многих километров. Бандиты чувствовали себя здесь хозяевами положения.
Наша самооборона последовательно стремилась создать вокруг себя, в радиусе многих километров, полосу «мёртвой земли» и лишить банды возможности наносить удары с близкого расстояния.
Польские деревни, окружавшие Пшебраже, уже не существовали. Немногие украинские деревни либо опустели, либо — как, например, деревня Озеро — торжественно пообещали сохранять нейтралитет. Остался только Тростянец. Мы уже давно пришли к выводу, что рано или поздно именно оттуда будет нанесён решающий удар по нам. Утомлённые частыми набегами небольших групп повстанцев, всегда ускользающих в одном направлении — к Тростянцу, — на этот раз мы решили атаковать первыми.
За несколько дней до вылазки я получил из Киверцов доклад о том, что в Пшебраже появился «немецкий шпион» Губала. Пшебраже теперь было как пруд, в котором такая «щука» могла с успехом рыбачить. Его нужно было как можно скорее выловить. В этом мне помог случай.
В докладе Губалу описывали как молодого, восемнадцатилетнего парня и рекомендовали немедленно ликвидировать его.
Эта новость меня встревожила. Видимо, немцы уже почуяли, что Пшебраже разрослось больше, чем они предполагали, и теперь хотят провести генеральную чистку, после которой снова придётся остаться с теми несколькими заржавевшими трубами, выделенными нам по великой милости.
Мы начали осторожные поиски. У нас не велось никакого учёта населения, каждый мог прийти к нам и уйти, когда захочет. В двадцатитысячной толпе можно было месяцами искать одного человека, а мы ведь не могли разглашать, что интересуемся неким Губалой.
Вечером того же дня, когда я получил сообщение, возвращаясь домой, я встретил на дороге двух молодых людей. Их лица были мне совершенно незнакомы. Я подошёл к ним и спросил, откуда они приехали и что делают в Пшебраже.
Первый из них объяснил, что он беженец, как и многие другие, и живёт у одного из местных фермеров. Второй сказал, что только сегодня прибыл из Киверцов. Здесь у него нет знакомых, но он хочет вступить в отряд самообороны, чтобы сражаться с бандами.
Я уже был уверен, что это тот самый человек, которого мы так усердно ищем.
«Ваша фамилия?»
«Губала.»
«Кто вас сюда направил?» — спросил я, стараясь говорить безэмоциональным тоном.
Он назвал какую-то незнакомую фамилию.
«Вы знаете, кто я?»
«Не знаю. Я здесь ещё никого не знаю.»
«У вас есть какое-нибудь оружие, гранаты?»
«Только пистолет.»
«Отдайте.»
Без удивления и признаков беспокойства он отдал мне пистолет.
В этом жесте было столько естественной искренности и доверия, что, сбитый с толку, я внимательнее присмотрелся к его лицу. Что-то этот парень не выглядел шпионом.
Мои мысли работали на полную мощность. Как можно расстрелять человека без суда, без доказательств вины? Этого не оправдывали даже условия войны.
«Я комендант Пшебраже», — наконец обратился я к парню, который и не подозревал, что сейчас решается его судьба. — «Для обороны нам нужны именно такие молодые смелые парни, как ты. Пока что я зачисляю тебя в первую роту. Явись к командиру и сошлись на моё решение. А эту игрушку» — я вытащил из кармана его пистолет — «я временно изымаю. Сейчас она тебе не понадобится. Пока у нас больше учений, чем настоящих боёв.»
На следующий день я отправил в Киверцы доклад о том, что шпион уже опознан и находится под наблюдением. Я также написал, что парень произвёл на меня хорошее впечатление и поэтому я считаю, что приведение приговора в исполнение следует отложить.
Ответ был однозначным: расстреляйте немедленно. Никаких дополнительных объяснений, никаких комментариев. Просто приказ.
Я вызвал Губалу в свой кабинет. Я объяснил ему, что как командиру самообороны мне необходимо знать как можно больше о своих подчинённых.
Губала начал подробно рассказывать историю своей короткой жизни. Это была типичная жизнь подростка из провинциального местечка.
Он без колебаний, деловито и вдумчиво отвечал на мои каверзные вопросы, которые часто прерывали его ответы. Я не уловил ни единой фальшивой ноты в его словах. Нет, это определённо не звучало подозрительно.
После этого разговора я был ещё больше расстроен. Интуиция подсказывала мне, что этот парень невиновен, что это была какая-то ошибка или — что ещё хуже — чья-то провокация. С другой стороны, я не мог полагаться только на свою интуицию. Это была серьёзная ответственность.
Несмотря на это, я остался верен своему решению. Я поручил командиру первой роты следить за Губалой. В Киверцы пошло сообщение о том, что я приостанавливаю исполнение приговора на свой страх и риск и под свою ответственность до тех пор, пока не соберу конкретные доказательства.
Дело Губалы отошло на второй план из-за подготовки к операции в Тростянце.
Однажды я собрал всех командиров и отдал им приказ разгромить Тростянец. Это должна была стать наша первая крупная боевая операция, поэтому мы хотели спланировать её до мельчайших деталей. Началась лихорадочная подготовка.
Тёмным дождливым вечером 11 июля 1943 года я приказал всему батальону собраться в колонии Мосты, в оборонительном секторе второй роты. Мы договорились начать операцию в 03:45 утра. Первая рота должна была атаковать Тростянец с запада, где бандиты, скорее всего, не ожидали нападения. Первая рота должна была быть усилена взводом из второй роты, которой, в свою очередь, было поручено атаковать школу подготовки подстаршин УПА.
Первый взвод четвёртой роты под командованием Франека Житкевича должен был подойти к Тростянцу с юга и перекрыть дорогу, ведущую на юг к лесу. Дорогу, ведущую к Журавичам, должна была контролировать часть четвёртой роты под командованием Станислава Ольшевского. Я, вместе с двумя взводами второй роты и остальными подразделениями четвёртой, должен был «присмотреть» за главной дорогой, ведущей к Колкам, и участком полей, ведущим к дороге на Лычки203.
Разумеется, мы понимали, что такая тщательно спланированная операция должна быть выполнена безупречно. И самое главное, всё должно было оставаться строго конфиденциальным.
В назначенный день, в 23:20, мы отправились в Тростянец. Три дня подряд непрерывно лил сильный, давящий дождь. Однако мы были настолько поглощены происходящим, что не обращали на него внимания. Нас окутывала густая, непроницаемая тьма. Мы буквально пробирались сквозь лес на ощупь, сохраняя абсолютную тишину. К счастью, мы прекрасно знали маршрут.
Я никогда в жизни не забуду эту экспедицию и все связанные с ней подробности. В какой-то момент я понял, что стал неотъемлемой частью группы моих вооружённых товарищей.
Боевой инстинкт сплотил нас целиком. Мы не знали, что уготовила нам судьба, но ничего не боялись.
Лес закончился. Здесь начинались Тростянецкие поля. Я остановил свой отряд. Следуя солдатскому обычаю, мне пришлось обратиться к людям в нескольких словах. В конце концов, нас ждало первое крупное сражение.
Заместитель инспектора Армии Крайовой из Луцка, Чижик, участвовал в нашей экспедиции в качестве наблюдателя. Я попросил сначала его выступить перед солдатами.
После слова «Чижика» заговорил я. Я говорил так, как простой человек говорит с другим простым человеком. В конце концов, я был одним из них. В самом начале я честно и открыто предложил тем, кто боится, вернуться домой.
Наступила минута красноречивой тишины. Никто не двигался, слышен был лишь постоянный шелест дождя в листьях.
Я знал, что так и будет, ведь ещё до начала экспедиции многие люди вызвались добровольно попросить меня направить их в штурмовую роту.
Я напомнил солдатам, что мы не хотели и до сих пор не хотим воевать с украинцами. Мы сделали всё, чтобы восстановить наши старые, дружеские контакты с ними. Нам мешали украинские фашисты, которые отвечали на каждую попытку примирения предательством и новыми преступлениями. Деревня, которую мы собирались захватить, была их местной столицей, их базой.
«...Мы не можем позволить этому гнезду бандитов оставаться под нашим крылом», — сказал я. — «Мы должны заботиться о жизнях наших родителей, братьев, сестёр и детей; мы должны защищать их. Мы не собираемся убивать и грабить. Мы будем сражаться до смерти, в надежде, что наконец остановим волну националистических преступлений. Именно это диктуют наша солдатская честь, наш патриотизм и наше чувство справедливости. Мы должны показать, что мы, поляки, способны как защищать, так и нападать. Если каждый из нас добросовестно выполнит свой долг, мы спасём тысячи людей от смерти!»
Эти слова, конечно, сейчас звучат несколько уныло и немного жалко. Но тогда, в Тростянецком лесу, за несколько десятков минут до боя, они точно отражали настроение.
В час ночи все подразделения заняли свои позиции. Ливень стих, и теперь моросил мелкий, густой дождь. Мы все промокли до нитки. Но такая погода была нашим лучшим союзником.
Мы шли по зерновым полям. Обильно усыпанные колосья, тяжёлые от влаги, колыхались на порывах ветра тяжёлой, ленивой волной. Мы шли друг за другом в полной тишине, оставляя позади длинную узкую тропинку из притоптанного зерна.
Так мы обошли Тростянец. Осталось только, пробираясь по пояс в воде, перебраться через местный ручей, который во время ливня превратился в бурный поток. Наконец мы заняли позиции. Всё это время я боялся, чтобы не раздалась какая-нибудь преждевременная тревога. Тогда вся операция могла бы пойти совсем по-другому. Получив сигнал тревоги, повстанцы наверняка сумели бы организовать оборону, способную сдержать не одну нашу атаку.
Согласно плану, один отряд остался с пулемётом на мосту у главной дороги. Остальная часть отряда растянулась дальше на запад.
Начало светать. Тяжёлые тучи висели низко, почти над самими верхушками деревьев. Дождь по-прежнему моросил. По мере того, как уступала тьма, стали вырисовываться очертания деревни и отдельных домов.
Над всем этим возвышалась величественная церковная башня, сияющая белизной высоких стен.
Именно здесь у повстанцев находился их главный наблюдательный пункт. К башне нужно было приближаться с максимальной осторожностью, чтобы стоявший там часовой не встретил нас преждевременным огнём.
Мы установили пулемёт на расстоянии около двухсот метров от башни. Такого расстояния хватало для ведения эффективного огня. Обслуживал его мой брат Владек, считавшийся в Пшебраже одним из лучших «косарей». От меткости его выстрелов теперь зависело обезвреживание главного очага сопротивления и наблюдательного пункта.
В 02:20 все отряды уже заняли свои позиции. Начальная часть операции была выполнена безупречно. Мы окружили деревню, не произведя ни звука. Спрятавшись в кустах и на поле с зерновыми, мы ждали
сигнала к началу боя, которым должна была стать атака на школу.
В атаке на школу должен был, среди прочих, принять участие Губала. Перед выходом на операцию я ещё раз напомнил командиру, чтобы тот внимательно за ним наблюдал. Мне было очень интересно, как пройдёт этот экзамен, который в некотором смысле был экзаменом и для меня.
«А может, Губала действительно шпион и, почувствовав, что за ним следят, захочет сбежать при первой же возможности?» — думал я.
Тем временем первая рота беспрепятственно подошла к самой школе. Там оказались лучшие солдаты и командиры. Командовал всем Франек Малиновский, а рядом с ним находился заместитель инспектора Армии Крайовой «Чижик», который хотел понаблюдать за нашими солдатами во время операции. Ребята же интуитивно чувствовали, что задание должно быть выполнено образцово.
Здание школы вместе с прилегающими к нему постройками стояло на окраине деревни, в окружении старых лип. Дальше был уже только лес. К сожалению, окружить все здания не удалось. Это потребовало бы дополнительных манёвров и растяжения линии атаки.
В нескольких десятках метров от школы солдаты припали к земле. В какой-то момент из-за угла школы вышел уповец. Это был часовой. Винтовка, небрежно перекинутая стволом к земле, свисала с его плеча. Уповец был промокший до нитки.
Видимо, он уже заканчивал вахту и теперь, нетерпеливо прохаживаясь, ждал смены.
Копровский и Дрзевецкий вышли на тропинку и начали продвигаться в его сторону. Они знали, что Владислав Брычек, отличный пулемётчик, держит повстанца на мушке. Дело было только в том, чтобы подойти как можно ближе к стенам.
«Стоп, кто идёт?» — Уповец явно забеспокоился. Дрзевецкий и Копровский молча подошли ещё на несколько шагов к нему. — «Клички!» — категорично крикнул часовой. «Я тебе покажу «клички»», — пробурчал Копровский, и в тот же миг раздалась очередь из пулемёта.
Часовой упал. Копровский и Дрзевецкий начали бросать гранаты в окна школы. Остальные поддерживали их бешеным огнём, не давая никому высунуться из окон.
В школе поднялся переполох. Уповцы ответили несколькими выстрелами, но у них не было никаких шансов вступить в эффективный бой. Те, кто уцелел после взрывов гранат, бросились через задние окна в сторону отдалённых построек. Многие были без оружия и только в нижнем белье. Застигнуты явно были врасплох.
Сразу за школой росла густая, высокая живая изгородь. Только здесь некоторые бойцы УПА пришли в себя. Призывая друг друга, они пытались оказать сопротивление. Однако, испугавшись сильного огня, они отказались от боя и начали отступление в центр деревни, в сторону церкви. Я ждал их здесь со своим отрядом.
Мы видели, как деревня, разбуженная шквалом взрывов, погрузилась в состояние возбуждения и паники.
Внезапно из церкви раздалась длинная очередь из пулемёта «ЦКМ». Я заметил, как стоявший сбоку солдат бессильно рухнул на землю. Я хотел подбежать, но град пуль прижал нас к земле.
Наконец затарахтел пулемёт Владека. Длинная меткая очередь нейтрализовала тех, кто был у церкви. Я подбежал к лежащему. Это был Эмерик Корзеновский, девятнадцатилетний солдат второй роты. Вокруг уже гремели выстрелы. Это повстанцы, убегая из школы, попадали под прицел нашего отряда.
Я снял с раненого куртку. Пуля прошла через середину груди рядом с сердцем. Это был смертельный выстрел. Я начал перевязывать рану.
Вдруг я поднял голову и увидел, что прямо на меня наступают трое уповцев. Я оставил раненого, но ещё не успел дотронуться до автомата, как Владек подрезал всех троих из пулемёта.
Я снова занялся раненым. Он стонал и умолял отправить его домой. Он чувствовал, что умирает, и очень хотел оказаться среди своих. Я перевязал его как положено и уложил под кустом на непромокаемой накидке. Парень терял силы на глазах и не переставал просить повозку.
Чтобы как-то поддержать его дух в последние минуты жизни, я соврал, что повозка уже едет. Он поблагодарил меня взглядом и огляделся вокруг.
«Где же эта повоз...» — и не успел закончить. Я осторожно уложил его под кустом. Ему уже не нужна была моя помощь.
Я вернулся в бой. В нескольких местах вспыхнули пожары. Уповцы побежали на восток, но и там через мгновение затрещал наш пулемёт.
Вдруг я заметил, что Альберт, лежавший неподалеку, подаёт мне какие-то знаки. Оглядываюсь и вижу, что со стороны Лычек прямо на нас идёт с десяток уповцев. Они шли осторожно и неуверенно, как будто раздумывая, пригодится ли их помощь окружённым побратимам.
Примерно в двухстах метрах от нашей линии они остановились. Один из них отделился от группы и начал осматривать местность.
Зигмус Синицкий что-то шепнул Альберту, и тот вышел из-за кустов.
«Подходите!» — крикнул Альберт. — «Поляки напали на Тростянец! Пойдём отбивать!»
Уповец сделал несколько шагов вперёд, но, видимо, почувствовал опасность, потому что внезапно развернулся.
Зигмус, однако, был начеку. Прозвучал всего один выстрел, и бандит остался на месте. Остальные, отказавшись помогать окружённым, повернули назад, в сторону Лычек. После сражения мы нашли у убитого добротную «десятку»204. Тем временем осаждённые в деревне уповцы оказывали всё более слабое сопротивление. Несколько попыток прорвать кольцо осады не увенчались успехом. Бой постепенно затихал. Я видел через бинокль, как все наши отряды собираются в центре деревни. Я отдал приказ выйти из кустов. Несколько парней побежали за повозкой для погибшего товарища.
В бою погибло несколько десятков бандитов, но большинство разбежалось по кустам и садам. Нам пришлось сжечь по крайней мере часть деревни, чтобы лишить фашистов жилищ.
Я приказал привести из деревни около дюжины пожилых крестьян. Я хотел объяснить им, почему мы напали на Тростянец.
«Мы не питаем к вам никакой вражды», — сказал я собравшимся, ожидавшим худшего, — «но мы не можем допустить, чтобы под нашим крылом обучались и организовывались убийцы наших семей. Эти убийцы нашли поддержку в Тростянце, у них здесь было своё гнездо, и нам пришлось уничтожить это гнездо, потому что оно угрожало и нам, и вам. Мы знаем, что не все украинцы являются членами УПА. Существование этих банд — трагедия и для нас, и для вас. Если вы не позволите Тростянцу стать рассадником бандитизма, вы не столкнётесь с какой-либо угрозой с нашей стороны. Мы скорее придём к вам с музыкой, чем с винтовками...»
Фермеры стояли в ужасе. Они всё ещё ждали акта мести за сожжение наших деревень и убийство наших семей. С недоверием и радостью они приняли приказ вернуться домой. Уходя, я велел им повторять всё, что они здесь услышали, всем, кого они встретят. Они торжественно пообещали нам это.
Уже рассвело. Ветер разогнал тяжелые тучи. Солнце ярко и торжественно светило. Наша одежда парила на солнце, и мы переполнялись гордостью за свою победу. Мы снова шли по ржаным полям, которые теперь колыхались на солнце золотистой, тёплой волной. На опушке леса, в том же месте, где я разговаривал с солдатами, мы остановились, чтобы почтить память Эмерика минутой молчания. Я знал, что его смерть глубоко потрясла ребят.
Весь город Пшебраже вышел нас встретить. Все сочувствовали семье Корзеновских. Эмерик был их старшим сыном и опорой.
На следующий день состоялись его торжественные похороны с военными почестями. Около пяти тысяч человек сопровождали его в последний путь. Это было трогательное и незабываемое зрелище. За гробом несли груды венков и цветов, за ними следовал почётный караул. Священник Юзеф Щипта произнёс трогательную речь у могилы Эмерика. Был произведён салют. Все плакали. В своих слезах они выражали как скорбь по погибшему юноше, так и беспокойство о будущем.
Дело о предполагаемом шпионаже продолжало меня беспокоить, поэтому я вызвал командира первой роты.
«Ну что, Франек, как там наш Губала?»
«Он неплохой парень, хорошо себя проявил. Он храбрый и дисциплинированный. Я видел, как он шёл вперёд и сражался, как опытный солдат.»
Я решил поговорить с Губалой. Когда он вошёл в кабинет, я сделал угрожающее лицо и спросил:
«Губала, ты знаешь, зачем я тебя вызвал?»
«Может, вы хотите вернуть мне пистолет?»
«Нет, у меня есть приказ расстрелять тебя!»
«Рас... расстрелять?!» — Губала вскочил с места. — «Командир, вы, наверное, шутите?!»
«Нет, Губала. Я не шучу. Я получил секретное сообщение, в котором мне донесли, что ты — немецкий шпион. Что ты на это скажешь?»
«Пан комендант, это какая-то ошибка, это подлая ложь!» — кричал смертельно бледный парень. — «Ведь я ещё ни разу в жизни не разговаривал ни с одним немцем!»
Только сейчас он осознал всю тяжесть подозрения, потому что вдруг закрыл лицо руками и начал плакать. Я был убеждён, что это не искусно сыгранная сцена.
Я подошёл к нему, положил ему руку на плечо и с волнением сказал:
«Ну, Губала, не унывай. Я знаю, что ты невиновен.»
Он поднял заплаканные глаза и смотрел на меня совершенно ошеломлённый, не понимая, что с ним происходит.
Я начал сожалеть, что подверг его такому тяжёлому испытанию.
«Этот совершенно непонятный для меня приказ поступил до твоего зачисления», — говорил я. — «Всё это время ты не знал, что над тобой висит угроза смерти и величайший позор, который может постигнуть солдата. Ещё с первого же разговора с тобой я почувствовал, что здесь что-то не так. Я верил тебе и продолжаю верить. Думаю, ты не подведёшь наше доверие. Вот твой пистолет, иди в четвёртую роту.»
Уже успокоившись, после многих заверений в своей лояльности, он вышел, стукнув каблуками.
И я никогда не разочаровался в Губале. Позже он стал одним из лучших солдат нашей отборной четвёртой роты. Он погиб в бою за Словатичи осенью 1943 года205.
Случай с Губалой стал для меня весьма поучительным примером. В наших исключительно сложных, запутанных условиях нужно было постоянно проявлять предельную осторожность при оценке людей. Любой незнакомец мог оказаться как врагом, так и другом. Методики оказались неэффективными и подводили. Часто единственным критерием оценки человека было первое впечатление, которое он производил на нас. А как легко тогда было ошибиться!
Тростянец уже не представлял для нас угрозы; но Тростянец был лишь одним из многих опорных пунктов националистов. Многочисленные и сильные банды пользовались открытой поддержкой части украинского населения и молчаливой благосклонностью немцев. Борьба только вступала в решающую фазу.
Падение Тростянец, однако, стало болезненным ударом и предупреждением для бандеровцев. Они осознали, что вот и закончилось время их безнаказанных грабежей среди беззащитного польского населения. Здесь, в Пшебраже, люди взялись за оружие и способны оказать решительное и вооружённое сопротивление.
Для жителей Пшебраже Тростянецкая операция имела огромное военное и психологическое значение. Она подняла людям дух, позволила им поверить в собственную силу, в возможность выживания.