Ночь с 4 на 5 июля 1943 года была ясной и тёплой. В Пшебраже спали, на страже находились только охранники внутри лагеря и несколько разрозненных патрулей за пределами оборонительного пункта.
Ранним утром меня разбудил громкий стук в дверь. В комнату ворвался мой брат Владек.
«Генрик, вставай! Нападение!» — крикнул он и выбежал во двор. Я вскочил на ноги и, держа в руке автомат, побежал за ним.
Увиденное было ужасным. Вокруг, насколько хватало глаз, горели деревни. Казалось, что гигантское огненное кольцо сжимается вокруг нас.
Ужас усугубляли звуки сражения, развернувшегося в окрестностях Загайника — небольшой деревни, входившей в систему обороны Пшебраже, — а также нарастающая паника внутри самого лагеря. Испуганные люди готовились к бегству. Среди криков, плача и призывов запрягали лошадей и грузили имущество. Бежать! Любой ценой выбраться из ловушки! К сожалению, бежать было некуда. Только здесь ещё можно было вступить в борьбу за жизнь, попытаться защититься. В лесу или на открытом поле вся эта многотысячная масса людей в течение часа стала бы жертвой фашистов.
Я знал, что любой ценой нужно взять панику под контроль, но в общей суматохе и хаосе мой голос ни до кого не доходил. Я беспомощно смотрел, как испуганные люди сами готовят себе гибель, и не мог этому помешать. Для меня, как для коменданта самообороны, это были самые тяжёлые минуты. Паника грозила нам поражением. В какой-то момент я осознал, что если и существует какая-то возможность взять ситуацию под контроль, то только путём немедленного включения в борьбу с бульбовцами. Несколько моих солдат как раз бежали в сторону Загайника. Я присоединился к ним. Вскоре босиком и в одном нижнем белье прискакал к нам на какой-то кляче Альберт Василевский.
По дороге мы миновали несколько десятков жителей Загайника, бежавших в панике. Разбуженные на полном ходу, они даже не успели одеться. Толпа белых фигур помчалась в сторону Пшебраже. С тревогой я подумал о третьем взводе, который сопротивлялся волне нападающих. Видимо, они не выдержали натиска многократно превосходящих их по численности бульбовцев, потому что несколько домов уже горели.
Когда мы подошли к первым постройкам, взвод в беспорядке отступал из деревни. Солдаты Мельника были застигнуты врасплох внезапным нападением. Ошеломлённые всеобщей паникой, они уже не могли организовать эффективную оборону. Отстреливаясь, они начали отступление. К ним присоединились солдаты с пулемётом «РКМ», которые в ту ночь несли вахту у входа в деревню. Позже выяснилось, что если бы не они, судьба Загайника могла бы быть предрешена. Они вовремя заметили крадущихся на рассвете бульбовцев и внезапной очередью остановили их на несколько бесценных минут.
Когда бандиты поняли, что с внезапным нападением ничего не выйдет, что они не застанут людей в постели, они начали систематически обстреливать деревню зажигательными снарядами. В этот момент мы прибыли со слабой подмогой. Бульбовцы быстро сориентировались в новой расстановке сил. Рядом росла длинная полоса спелой ржи. Не вступая в бой, они спрятались за зерно. В какой-то момент, сквозь эту завесу, обе стороны обрушили друг на друга весь огонь, которым располагали. Зерно задрожало, словно живое. Ни одна из сторон не осмелилась подняться с земли и двинуться вперёд.
Напряжённый момент затягивался. Внезапно с недавно покинутой бандой позиции раздались выстрелы. Полагая, что это патруль бульбовцев прикрывает отход банды, я решил атаковать эту тыловую охрану. Каково же было моё удивление, когда во дворе небольшого строения я увидел прижавшуюся к земле белую фигуру, стреляющую в сторону банды. Это был Василевский. Он уже успел обойти поле и теперь из-за толстого пня для рубки дров обстреливал врагов. Каждый раз он выглядывал из-за угла, проверяя точность выстрела, и что-то выкрикивал по-украински.
Через мгновение мы с братом подбежали к нему. Владек поднялся и, стоя, обстреливал бандитов из «РКМ». Теперь мы взяли их в перекрёстный огонь. Им оставалось только отступать в лес. Поэтому они прыгнули в ближайший ров и, укрывшись за ним, отступили в сторону деревьев.
Воспользовавшись этим, я тоже прыгнул в ров. Положение было идеальным. Я прицелился в удаляющиеся силуэты и... тишина! Я нажал на спусковой крючок ещё раз, и ещё раз. Автомат не заговорил. У меня сломалась пружина! Серия, выпущенная с такого расстояния, наверняка спасла бы жизнь многим невинным жертвам дальнейшей резни. Между тем, «бульбовцы» скрылись в кустах, и преследование всем взводом оказалось безрезультатным.
На этом участке бои пошли на убыль. Ещё несколько домов и сараев догорали. Из близлежащих зарослей вышел один из жителей Загайника, Каминский, вместе с сыновьями и Вацлавом Гелертом. Защищаясь в течение нескольких десятков минут, они спасли часть деревни от сожжения. Другие семьи сумели отступить в Пшебраже. Единственными жертвами нападения стали житель этой деревни Словиковский и беженец из соседней деревни Яблонский.
Отбив нападение, мы поспешно возвращались в лагерь, чтобы осмотреться и оценить ситуацию на других участках первой линии обороны. Пшебраже казалось маленьким островком, окружённым морем огня. Горело несколько окрестных деревень. Мы знали, что некоторые из них уже давно опустели, но в нескольких других находились целые семьи, и там, должно быть, разыгралась ужасная трагедия.
В лагере мы застали сотни повозок, загруженных до краёв всем имуществом. Однако оказалось, что, когда прошёл первый шок, всем стало ясно, что нет никакой другой возможности спастись, кроме как сражаться внутри лагеря. Молодые мужчины, у которых не было оружия, доставали ножи, косы, всё, что только могло сойти за оружие, — и решили сражаться до последнего.
Вскоре все посты были приведены в боевую готовность. Ребята из отряда Марцела Житкевича, пожалуй, первыми заметили пожары в Чолнице, Жаще и Творимере174. Марцел не сомневался, что это начало нападения на Пшебраже. Верхом он объехал все свои посты, усилил позиции везде, где ожидал нападения, а сам вместе с пятью людьми отправился верхом в сторону Творимера и Винцентовки.
У Творимера они наткнулись на большой отряд повстанцев, поэтому заняли позиции на опушке леса. Небольшой холм был отличным местом для обороны. Перед ними простиралось ровное поле, а в нескольких сотнях метров — недавно вырубленный лес и луг.
Бандиты грабили последние дома Творимера — постройки Крупских, Ольшевских и Гленей. Позже выяснилось, что из этих трёх семей выжил только один человек — Глен. В последний момент ему удалось выпрыгнуть из окна и укрыться на дубе, растущем рядом с двором. Из-за ветвей дерева он видел гибель своей семьи и хозяйства.
Вся банда высыпала на дорогу, ведущую в Пшебраже. Их количество привело Житкевича в ужас.
«Давайте отступать в Пшебраже!» — крикнул кто-то из его отряда.
«Заткнись!» — прошипел Марцел. — «Разве ты не видишь, что у нас идеальный шанс? Только стреляй точно!»
Бульбовцы вышли на луг и медленно шли беспорядочной группой. Им даже в голову не пришло выставить какое-то прикрытие.
Они как раз выходили на дорогу, когда с опушки леса загремел пулемёт и несколько винтовок. Застигнутые врасплох, они бросились в паническое бегство.
На дороге остались четыре повозки. Ребята запрыгнули на повозки и вернулись в лагерь. По дороге они осмотрели добычу: на повозках лежали мешки с награбленным зерном и мукой, четыре винтовки, одежда и бензин. Этим бензином обливали дома Чолницы, Творимера и Винцентовки.
Удар, нанесённый банде отрядом Житкевича вдали от Пшебраже, несколько охладил её пыл. Уповцы, которые намеревались нанести удар по Пшебраже с запада, уже были сыты по горло боем. На участке второго взвода весь день царило спокойствие. Банды ещё боялись атаковать лагерь.
Около полудня пожары начали постепенно затухать. Мы немедленно отправили сильные патрули в направлении сожжённых деревень с задачей разведать врага и оценить масштабы разрушений. Патрули доложили, что вокруг Пшебраже всё ещё кружат небольшие отряды, но основные силы, которые нанесли удар по Загайнику, ушли в сторону Яромля.
Тем временем до полудня бандеровцы обстреляли из миномётов прилегающую к Пшебраже деревню Холопины. Снова вспыхнули пожары, на этот раз в непосредственной близости от лагеря. Похоже, фашисты укрепились в Юзефине и оттуда намеревались беспокоить защитников.
В то время деревня Майдан-Езерский175 находилась за пределами оборонительного кольца. Будучи предупреждёнными обстрелом бандитов, мы отправили туда небольшой патруль под командованием Зигмунта Синицкого. Когда наши люди вышли из леса, они увидели несколько горящих деревень: Майдан-Езерский, Дерманку, Буды176, Гуту177, Марьяновку и Добро. Вокруг горящих построек кружили бульбовцы. Их были сотни. О бое с таким многочисленным противником не могло быть и речи.
Отряд Синицкого укрылся в одном из уцелевших домов. Внезапно со стороны горящей деревни появилась группа бандитов. Они явно шли в сторону партизан. Синицкий подпустил их на очень близкое расстояние, после чего дал сигнал к открытию огня. Бандиты разбежались, но звуки боя подняли тревогу во всей банде. Заговорили миномёты. Снаряды начали разрываться в тылу нашего патруля, что создавало впечатление, будто он оказался в окружении. Такая возможность не была исключена.
Ведь ребята отошли от лагеря всего на четыре километра. Поэтому они отступили к опушке леса, к урочищу Нагель (Nagieł).
Стрельба стихла. Прошёл час нервного ожидания. В конце концов Синицкий выбрал нескольких добровольцев и выдвинулся вместе с ними вперёд.
Вдруг до их ушей донеслись подозрительные шорохи. Они припали к земле за деревьями. Недалеко от них они увидели идущих гуськом бульбовцев в чёрных мундирах. Патруль быстро и бесшумно отступил к старым стрелковым окопам, сохранившимся ещё с Первой мировой войны.
Нападавшие вышли из леса и, уверенные в себе, о чём свидетельствовало отсутствие у них страховки, смело двинулись к Пшебраже. Парни ждали. Когда те приблизились на подходящее расстояние, патруль открыл огонь. Трое фашистов остались на месте, остальные бросились к разбитому танку. К удивлению патруля, они пролезли головой вперёд через узкий люк в стальную ловушку. К тому времени, как они осознали своё положение, отступать было уже поздно. Через нижний люк до них достал точный огонь. После победоносного боя патруль вернулся в Пшебраже без потерь.
Во второй половине дня из окрестностей начали стекаться группы людей, спасшихся от погрома. Люди выходили из разных укромных уголков, в которых им каким-то образом удалось выжить, и теперь искали у нас убежища. В основном это были те, кому было жалко бросать свои дома, накопления всей жизни, и, несмотря на наши предупреждения, они остались в своих постройках. Некоторые каким-то чудом вырвались из окружения и теперь рассказывали о гибели своих близких. Деревни Гута и Марьяновка, полностью сожжённые, перестали существовать.
К вечеру мы окончательно убедились, что бульбовцы прекратили дальнейшие атаки и отступили в сторону Колека.
Население Пшебраже не скоро пришло в себя. Всю ночь лагерь пребывал в напряжённом ожидании. Сотни повозок, вместе со всем имуществом и семьями, по-прежнему занимали школьную площадку. В ту ночь почти никто не спал. Только к утру люди возвращались в свои дома и жилища, разгружали повозки.
На рассвете отдельные взводы вышли на тщательную проверку местности. Последствия массированного нападения фашистов оказались ужасающими. Несколько сотен человек погибли от пуль и топоров. Деревни были сровнены с землёй, имущество сожжено или разграблено. По руинам бродили голодные кошки и собаки.
Тех, кто до сих пор не верил в жестокость националистических банд, драматическая ночь с 4 на 5 июля 1943 года окончательно лишила всяких иллюзий. Деревни опустели. Кто выжил, устремился в Пшебраже.
Повторный, стремительный приток населения вызвал новые сложности и новые проблемы. Прежде всего, нужно было обеспечить прибывших едой и крышей над головой. И сделать это как можно скорее.
Беженцы оставили самые необходимые вещи, в основном еду и одежду, в своих покинутых домах, погребах и самых разных тайниках. Всё это нужно было вернуть и сохранить. Ежедневно по несколько раз отправлялись с этой целью в сожжённые или опустевшие деревни. Разбирали дома, уцелевшие от огня. Из добытой древесины должны были строиться бараки.
Границы быстро расширялись. Если бы не бункеры, оборонительные рвы и видная на каждом шагу атмосфера временности, это могло бы сойти за небольшой город.
Как комендант, я был этим обеспокоен. Я пересчитывал количество буханок хлеба, мяса, картофеля и других продуктов, необходимых на каждый день, без которых эта двадцатитысячная толпа людей не могла прожить.
Немцы всё с большим недоверием наблюдали за набирающей силу обороной. Советские партизаны имели слишком много собственных проблем, чтобы оказывать нам систематическую помощь. К тому же наше сотрудничество с ними должно было быть покрыто самой глубокой тайной. Раскрытие этого означало бы беспощадную расправу над лагерем.
Важным вопросом был также вопрос организации людей в стройное, дисциплинированное сообщество. Нужно было также добыть больше оружия и боеприпасов, без которых дальнейшая эффективная оборона была невозможна.
Пока же нас по-прежнему занимали другие дела. Мы всё ещё устраняли последствия нападения. Наши отряды выходили в разные деревни, привозили блуждающих выживших, хоронили тела убитых.
Каждая такая вылазка была полна мрачных моментов. Каждый раз приходилось выслушивать потрясающие рассказы спасённых людей.
Отряд из Рафаловки, которым командовал Олива, обнаружил недалеко от Дерманки грудного младенца возрастом в несколько месяцев с разбитой головой. Прошло уже три дня с момента нападения, но ребёнок был жив. Когда отряд выдвигался в обратный путь, из леса вышла группа женщин, мужчин и детей. Это были те, кто выжил после погрома в Дерманке и окрестных деревнях. Голодные, впавшие в истерику люди не знали, осталась ли в радиусе нескольких десятков километров хоть одна уцелевшая деревня или посёлок. Они застряли на месте, неспособные продолжать борьбу за жизнь, лишь ночью забегали в деревни в поисках еды.
Среди них были найдены братья Трибульские — Владислав и Балтазар. Выживший младенец относился к их семье. В самой Дерманке за один день погибло пятьдесят девять человек.
Трагические моменты пережили также пятнадцатилетний Тадеуш Конефал и его мать.
4 июля в деревню прибыли советские партизаны и предупредили о возможном нападении, поскольку в этом районе они столкнулись с сосредоточением бандеровских отрядов.
Ранним утром мать Тадеуша услышала выстрелы и крики. Она разбудила мальчика, и они вместе выбежали во двор. К несчастью, люди из банды бульбовцев уже окружили дом. Раздался выстрел, и его мать упала. С отчаянием мальчик вырвался из рук бандита и бросился бежать. Пули сыпались за ним. Тадеуш понял, что ранен в правую руку выше локтя, только когда добрался до леса. В лесу он осмотрел рану. Рука безвольно висела, кости были раздроблены. Бандиты не прекращали преследование. Когда ему показалось, что он больше не может убежать от преследователей, он решил бежать через болота. Бульбовцы остановились. Колеблющееся болото грозило поглотить смельчака. Затем они натравили на мальчика свою собаку.
Тадеуш споткнулся и упал. Собака схватила его за бедро. Мальчик здоровой рукой нащупал ветку и изо всех сил ударил собаку по голове. Животное с визгом убежало.
Тадеуш продолжал бежать, пока не иссякли силы. К счастью, он выбрался из болота и добрался до поляны. Именно тогда он заметил на дороге трех вооружённых мужчин. Он был уверен, что это были бульбовцы, но сил для бегства у него уже не оставалось. Он рухнул на землю и потерял сознание.
Он очнулся в Пшебраже, в кабинете врача. Его уже умыли, рука была перебинтована и в повязке. На следующий день его перевезли в больницу в Киверцах. Он так и не узнал, кто его спасал.
Его мать, также раненая, сумела добраться до Пшебраже.
4 июля 1943 года дочь Петра Цыбульского178 из Гуты, семнадцатилетняя Лодзя, вернулась из Пшебраже, где навещала родственников.
«Как там в Пшебраже?» — спросила мать, готовя дочери запоздавший обед.
«Ужасно! Людей становится всё больше. Там говорят, что будет нападение на Гуту, Марьяновку и другие деревни. Удивляются, что мы ещё здесь сидим.»
«Я тоже уже сыта этим по горло», — сказала мать. — «Пётр, давай уедем», — обратилась она к мужу. — «Все люди бегут в Пшебраже, только ты никак не хочешь. Мы погибнем из-за тебя!»
«Из-за меня, чёрт возьми, из-за меня!» — Цибульский вскочил со стула. Девятилетняя Ваця и шестилетняя Ядя прижались к матери, испугавшись вспыльчивости отца. Только четырёхлетний Юрек, ничего не понимая, ушёл в угол и тихо плакал.
«Всегда только из-за меня!» — кричал Цибульский, шагая большими шагами по комнате. — «А кто здесь останется? Кто напоит коров? Кто накормит свиней? Ну кто? Ты всё это увезёшь в Пшебраже? А там кто тебя накормит? Через неделю уборка урожая», — вспомнил он, и волна бессильной злости снова охватила его.
«Папа», — робко сказала Лодзя, — «мы как-нибудь переживём. Там столько людей живет. Коров мы бы взяли с собой. И свиней... А потом приехали бы за остальным...»
«Хорошо, едем», — сказал отец решительным тоном. — «Едем, и прямо сейчас. Я иду запрягать. Чтобы через полчаса всё было готово!»
«Петрик, подожди», — успокаивала его жена. — «Поехали завтра, а не сейчас, перед ночью. Это долгий путь.»
«Едем прямо сейчас! Можем переночевать в Марьяновке у Кацера, а утром уже будем близко к Пшебраже. Лодзя», — он остановился в дверях, — «сходи к соседям. Расскажи им всё, что слышала в Пшебраже. Если хотят, пусть едут с нами.»
Женщины знали, что решение отца непоколебимо. Цибульская начала связывать узелки, стёганые одеяла, выносить из дома разные мелкие и крупные предметы. Вскоре из этого сложилась внушительная куча. Цибульский подъехал к дому на повозке, посмотрел на накопленное имущество и безжалостно отбросил всё, что показалось ему лишним балластом.
Несколько соседей, встревоженных рассказом Лодзи, сбежались к Цибульскому.
«Что вас так заставило поспешить, Пётр?» — спрашивали они с беспокойством. — «Правда ли то, что говорит Лодзя?»
«Не знаю. Достаточно уже женских стенаний. Я уезжаю, пусть будет, что будет. Уже с весны ворчат, что из-за меня погибнем. Едете?»
«Подождём ещё», — ответил один из фермеров, о котором было известно, что у него дома есть винтовка и несколько гранат, спрятанных со времён, когда здесь был фронт. — «Придут несколько бандитов — их отпугнём, а если появится большая банда, то мы всегда успеем сбежать.»
Самое необходимое уже было на телеге. Лодзя вывела детей, отец привязал двух коров сзади телеги. Когда они уже собирались трогаться, Цыбульская ещё раз вбежала в дом и вернулась со старым будильником.
Хозяин щёлкнул языком, и повозка выкатилась на дорогу. На окраине деревни их остановил Мелер, небогатый фермер, у которого не было средств на собственную лошадь.
«Возьмёте меня с собой? Всё собрано. Не так много, можно было бы нести на спине, но такая долгая дорога...»
«Хорошо. Кобыла как-нибудь потянет, а нам будет веселее.»
«Я думал, что поедет вся деревня, и я поеду с кем-нибудь ещё», — объяснял смущённый Мелер.
Наступал тёплый июльский вечер. Повозка быстро продвигалась вперёд. Солнце уже скрылось за верхушками деревьев, когда они доехали до Марьяновки. Они остановились у Каспера Цыбульского, с которым их связывало далёкое родство, стёртое и затерянное среди многочисленных в этих краях семей с этой фамилией.
В деревне царило большое волнение. В тот день в окрестностях несколько раз встречались группы вооружённых людей. Было принято общее решение, что на рассвете все отправятся в Пшебраже. Ночью были выставлены усиленные караулы, Пётр Цибульский должен был нести вахту вместе с другими до полуночи, а потом его должен был сменить Каспер.
Утром, когда люди, измученные нервным ожиданием, погрузились в глубокий сон, в деревне раздались ужасные крики и выстрелы.
Мелеры и Цибульские выбежали из дома, но за сараем попали под сильный, хотя, к счастью, неточный, огонь. Пётр схватил младшего ребёнка и бежал со всей группой. Путь был только один: через зерновые поля в Добржанский лес. Однако через несколько десятков метров рожь заканчивалась, и беглецы вышли на широкую поляну. Теперь от леса их отделяла только эта поляна.
Бульбовцы предвидели это. Лес и луг были окружены. По бегунам открыли огонь, но они снова промахнулись. Утренняя роса оставила явные следы их побега.
«Рассредоточьтесь!» — крикнул Цибульский, поворачивая налево к зарослям кустарника. Однако стайный инстинкт оказался сильнее. Вместо того чтобы рассредоточиться и затруднить бульбовцам поиск отдельных беглецов, обе семьи побежали в одном направлении. Все они забежали в небольшую заросль кустарника.
Уповцы, ругаясь, искали беглецов. Они хаотично рыскали, призывая друг друга поторопиться.
Замершая от ужаса группка прислушивалась к шагам своих преследователей. Вдруг один из бандитов наткнулся на укрытие.
«Ляхи!» — воскликнул он торжествующе.
Уповцы в мгновение ока сбежались на этот крик. Людей вытащили из зарослей. Цибульский узнал их. Это были его знакомые из Городища и Сильна.
«Земляк, я когда-то косил у тебя, помнишь? Хочешь нас всех убить?» — пытался он вразумить бандита.
Через секунду на головы Цибульского и Мелера обрушились два мощных удара.
«Ложись, ложись», — кричали бандиты женщинам и детям, окаменевшим при виде двух мужчин, убитых на их глазах.
Лодзя бросилась бежать. Прозвучал выстрел. Девушка вскинула руки вверх и опустилась на землю. Её смерть была самой лёгкой.
Бандиты убивали женщин и детей ударами прикладов и штыков. Одиннадцатилетний Янек Цибульский мог в этой суматохе убежать. Никто его не заметил. Однако вид умирающего отца приковал его к месту. Он подбежал и, не осознавая опасности, уткнулся головой в полы отцовской подшитой мехом куртки.
Он получил удар прикладом, но мех куртки смягчил силу удара. Бандит, увидев, что мальчик ещё жив, несколько раз ударил его штыком. Наконец банда, подгоняемая нарастающей стрельбой, удалилась в сторону деревни.
Янек, однако, остался жив. Дополуденное солнце вернуло ему сознание. Его тело покрылось твёрдой коркой застывшей крови. Вдруг он услышал слабый крик:
«Мамочка, воды!»
Он узнал голос малолетнего сына Мелеров. Его крики громко раздавались в утренней тишине. Янек с ужасом подумал, что бандиты могут их услышать и вернуться.
Он попытался подняться, но смог только встать на колени. Он огляделся. Все лежали в куче, как и застала их смерть. Никто не выжил. Его отец, мать, сёстры...
Он вытер лицо рукавом куртки. Когда он наклонялся, при каждом глубоком вдохе воздух вырывался из его проколотых лёгких. Разбитая голова ужасно болела. В ней царили смятение и мучительный шум.
Вдруг ему показалось, что он слышит плеск воды. Ухватившись за траву, он двинулся в сторону этого звука. Не имея сил спуститься, он скатился с крутого берега в воду. Он долго пил. Потом снова потерял сознание.
Его разбудили гром и проливной дождь. Уже стемнело. Уровень воды в ручье резко поднялся, затопив тело мальчика. Он чувствовал, что утонет, если не сможет доползти выше.
Цепляясь за ивы на берегу, он пытался подтянуться, но каждый раз снова погружался в воду.
Наконец, ему удалось выползти. Он вернулся на прежнее место. Ребёнок Мелера спал. Янек забрался под мокрую овчинную куртку отца. Утром сын Мелера снова начал кричать:
«Мама, воды!»
Янек снова был в ужасе. Его силы иссякали, его мучила лихорадка, и он терял связь с реальностью.
На вторую ночь маленький Мелер перестал кричать. Он замолчал навсегда. Сладкий запах разлагающихся тел сотрясал тело Янека, вызывая рвоту. Он слабел всё больше и больше. Два дня и две ночи он инстинктивно цеплялся за тела своих родителей. В его сознании они всё ещё были его родителями, его опекунами, хотя жизнь давно покинула их.
Теперь он осознал их пугающую отчуждённость. Он решил ползти до Пшебраже. Вдали он видел телеграфные столбы, направляющие к месту назначения его родителей.
Он дотащился до дороги и начал ползти. Так он добрался до Юзефины. Головные боли сменились лихорадкой, жаждой и крайней слабостью. В саду заброшенного хозяйства немца Рудольфа ему удалось сорвать несколько вишен. Это был его первый приём пищи за несколько дней.
Под одним из деревьев лежала куча сорняков. Он устроился на ней и прикрыл глаза. Все переживания, боль, изнеможение растворились в глубоком сне в тени деревьев, вдали от того трагического места, где покоились его близкие. Он проснулся после полудня. Солнце клонилось к западу.
Он снова сорвал несколько вишен, съел их и двинулся дальше. Сразу за Юзефиной он заметил перед собой большую группу людей, лошадей и повозок, едущих со стороны Пшебраже. Этот вид развеял в нём последние остатки надежды на спасение. Он не сомневался, что это были бульбовцы. Они разгромили Пшебраже и возвращаются с награбленным имуществом. Он заполз под мост. Через мгновение он услышал над головой стук колёс и топот копыт.
«Он нас боится. Спрятался. Наверняка под мостом», — донёсся до него какой-то женский голос.
Сердце у него замерло от ужаса. Эти слова были сказаны по-польски, но он хорошо знал, что бульбовцы тоже часто выдают себя за поляков.
Из-за ограды высунулось несколько голов. Они его заметили.
«Это парень из Гуты. Сын Цыбульских!» — крикнул кто-то из вооружённых людей.
«Янек, выходи, не бойся. Мы из Пшебраже!»
Янек разрыдался. Он хотел подняться, но силы его полностью покинули.
Вацек Вышинский сбежал под мост и вынес его. Раненого уложили на траву. Его узнали ещё несколько человек.
«Где твоя семья?»
«Все убиты. В Марьяновке.»
«Гута сожжена?»
«Не знаю», — ответил он, теряя остатки сознания.
Разведывательный отряд как раз ехал туда осмотреться. Янека уложили на телегу, которая уехала в сторону Пшебраже.
В лагере о мальчике заботились с особой тщательностью. Медицинская сестра Валя Ковальская разрезала застывшую на теле одежду, мальчика помыли и напоили бульоном. Фельдшер Блажейчик перевязал раны.
И только тогда наступил кризис. Состояние Янека стало почти безнадёжным.
Вечером вернулся отряд, который нашёл мальчика. Обе деревни, Гута и Марьяновка, уже не существовали. После первого осеннего налёта в них оставалось много семей. Теперь там торчали только пожарища.
Отряд привёз одного из немногих выживших – Полевяка. От удара по голове у него образовалась огромная гематома в области левого виска. Его отвезли в Киверцы вместе с Янеком Цыбульским, но он скончался через два дня.
Янек выжил. Его молодой организм преодолел все трудности и раны. Он постепенно поправлялся. Больные и персонал больницы, узнав о его трагических переживаниях, заботились о нём как о собственном ребёнке. За ним присматривал доктор Калужинский, с полной самоотдачей ухаживали за ним медсестра Сапековская и местная учительница.
Так единственный свидетель трагедии в Марьяновке быстро поправился. Сегодня, и уже давно, он служит милиционером в Варшаве.
Эти не заканчивающиеся рассказы о макабрических, просто невероятных событиях стали для нас настолько обычными, что со временем мы слушали их так же, как слушают рассказы о повседневных делах.
Через несколько дней мы прекратили дальнейшее прочёсывание местности. Всё, что мы смогли вывезти из сожжённых деревень, уже находилось в Пшебраже.
Из самого нападения на Пшебраже мы сделали несколько важных выводов. Теперь мы понимали, что с учётом состояния колючей проволоки, количества укрытий и окопов, а также текущего уровня вооружения, мы даже мечтать не могли об эффективном противостоянии более крупным силам УПА. Мы также обнаружили несколько слабых мест в оборонительных линиях, а также ряд чрезмерно занятых позиций.
Например, нам не нужно было так сильно обороняться с южной стороны, потому что там нас защищали обширные и опасные болота Варчани (Warchanie). И бульбовцы, вероятно, не осмелились бы атаковать с этого направления.
Однако наиболее уязвимым местом может быть Загайник — он располагался выступом, в окружении лесов и на дороге из Колок в Пшебраже.
Аналогичная угроза нависла и над восточным направлением, со стороны Зофёвки, Юзефины и Яромля. Здесь подразделения бульбовцев уже пытались задействовать свои силы в ходе атаки, но защитникам удалось удержать свои позиции.
Хотя основные силы в тот момент не атаковали восточный сектор, в случае дальнейших нападений наиболее мощные атаки можно было ожидать именно с этого направления. Последующие недели подтвердили эти подозрения.
Огненные бури 5 июля 1943 года развеяли надежды на разрешение конфликта с украинскими националистами. Это нападение дало нам богатый опыт, пролив свет как на возможности и тактику противника, так и на наши собственные недостатки. Теперь ни у кого не было иллюзий, что Пшебраже, несмотря на свою обширную территорию и большое население, сможет сдержать противника и отбить у него желание вести дальнейшие открытые боевые действия.
Мы знали, что даже если сейчас и наступит затишье, оно будет кратковременным, и противник воспользуется им, чтобы собрать ещё большие силы для финального штурма.