Я последний раз прошёл по верхнему ярусу — не как командир, что проверяет людей, а как мастер, что проверяет машину перед пуском, — и всё было готово: всё стояло на местах, всё ждало своего хода, и каждый ход я знал наперёд, потому что не помнил эту войну, а собрал её здесь сам, своими руками, из глины, из бамбука и из их неразорвавшихся щедрот.

Механизм — вот как я это называл про себя, по-русски, тем словом, что не выходило наружу. Не засада. Засада бьёт раз и канает. Это было другое: ловушка, рассчитанная на то, чтобы срабатывать ярус за ярусом, как срабатывает капкан с несколькими пружинами, где зверь, вырвавшись из первой, попадает лапой во вторую, а дёрнувшись от второй — захлопывает третью на себе сам. Я строил её три недели — с того дня, как у края зоны выросла их новая база и каток пошёл по-настоящему, всей дивизией, и в зону полезли методично, квадрат за квадратом, со своими крысами, что лезли в наши норы на брюхе, толкая перед собой луч и ствол, и умирали там, в темноте, не понимая, кого они ищут. Я ждал, что они придут сюда. Я сделал так, чтобы им хотелось прийти именно сюда: оставил след, дал им взять пустого связного с картой, на которой кружком был обведён этот хутор, — и они поверили карте, потому что люди верят бумаге больше, чем грязи под сапогом, а земля была моя.

Когда-то меня учили рыть и взрывать по нормам и по таблицам. Тут не было таблиц. Тут была глина, что держала свод, и вода, что стояла в нижнем колене и могла затопить ход, если рассчитать неверно, и термитники, в которые я вывел вентшахты так, чтобы их дым прятался в дым горящих полей, и обочины двух меж, в которые я три ночи насаживал рубленый прут — комлем в глину, остриём под наклоном, на высоту бедра идущего, — потому что человек инстинктивно падает в укрытие, а укрытие я и делал убийцей. Дома за такую мину меня отдали бы под трибунал. Здесь её начинку я выпотрошил из их же бомбы, что воткнулась в поле и не разорвалась, и обезвредил её голыми руками при свете коптилки, и это было лучшее взрывчатое вещество, какое у нас имелось, — их собственное, обращённое назад. Каждая пружина была рассчитана не на то, чтобы убить как можно больше. Она была рассчитана на то, чтобы гнать уцелевших туда, где ждёт следующая. Убивает не заряд. Убивает то, что человек, спасаясь от заряда, бежит по единственной открытой тропе — а тропу открываю я.

И вот они шли. Рота, может, больше — я взял их слухом задолго до глаз: лязг снаряжения, английский говор вполголоса, кашель в цепи. Вертушки они на этот раз не сажали в поле — пуганые, после прошлых площадок, утыканных фугасами из их же бомб; они шли пешим порядком, цепями, осторожно, грамотно, прочёсывая кустарник, и впереди, как всегда, пускали тех, кого не жалко, — сапёров с щупами, собаку, двух нгюй-проводников. Над цепью висел горячий, белёсый воздух сухого сезона, и пыль от их сапог стояла столбами, и в этой пыли двигалась сила, которой по числу и по огню я не мог противопоставить ничего, кроме одного: я знал, куда они придут, до последнего шага, а они не знали, что поле под ними уже сосчитано и поделено на сектора, и в каждом секторе их ждёт своя пружина.

Бай лежал рядом, у трубы, и не шутил. Перед таким он не шутил никогда — копил на потом. Май была на левом колене, у выхода к протоке, холодная, как затвор на морозе. Шау держал нижний ярус, со стариковским своим спокойствием, что гасит панику одним словом. Я переставил мальчишку-второго номера за термитник, где держит свод, и ничего ему не сказал. Всё было разведено, всё ждало. Я лежал, вжавшись в горячую глину, чувствовал её щекой и считал последние метры до того, как первая цепь войдёт в первый сектор, и в голове было пусто и ясно, той пустотой, в которой работает только ремесло.

Они вошли.

* * *

Я дал им войти весь. До отставшего.

Передняя цепь дошла до межи. Сапёр повёл щупом. Поздно.

Я свёл провода.

Дамба встала дыбом. Не в одном месте — полосой. Глину выбросило стеной, в самую гущу. Сапёра не стало. Собаки не стало. Первой цепи не стало — её срезало низом, по ногам, веером готовых стрелок из рубленого прута, что я насадил в обе обочины.

Крик пошёл сразу. Густой.

— Бай! — Одно слово.

Труба ударила. Заряд ушёл в скучившихся у воронки — туда, где они сбились, ища укрытия там, где укрытия не было. Рвануло. Полетело чёрное, рваное. Оторванную руку бросило по дуге, через всю межу, шлёпнуло в воду протоки.

Они залегли. Открыли огонь — бешеный, во все стороны.

Не туда. Везде не туда.

Их огонь упирался в пустоту. Палить было некуда: мы были не перед ними. Мы были под ними.

Мои поднялись из лазов. Снизу, со спины, вплотную. Били по одному, коротко, как заучено до сна, и канали. Поднимались в десяти шагах. Били снова.

Двое в панике развернули стволы на свист за спиной. Срезали своих же. Я не мешал.

Очередь хлестнула по термитнику. Мимо. Мой второй номер бил уже из другого лаза — выстрелил и сменил нору, всё по затверженному.

Пулемётчик у них залёг за бугром. Развернул ленту. Стал бить длинными, прижал левое колено.

— Бай. Бугор.

Труба развернулась. Ушла. Бугор вспух дымом и глиной. Пулемёт смолк.

Я работал из карабина Кьема. Спокойно. Выбирал тех, кто уже распоряжался — кто на ногах раньше прочих сгонял залёгших обратно в строй, в один сжатый кулак. Сними командира — рассыплется тело. Снял одного. Их офицер хватался за горло. Снял второго, того, кто тянулся к рации.

Сектор первый — чисто. Я свистнул. Мои канули.

Вторая пружина.

Уцелевшие из второй цепи рванули назад, из огня — в кустарник, в единственный коридор, что я им оставил открытым. Грамотно рванули. В мёртвую зону, как их учили.

В мою мёртвую зону.

Там стояли punji и две растяжки. Там их встретил Шау снизу, из стрелкового лаза, в упор.

Первый напоролся грудью на кол. Повис. Захрипел.

Второй рванул растяжку ногой. Граната ушла вверх и вниз разом. Его сложило пополам.

Третий встал. Поднял руки. Шау срезал и его — тут пленных не берут, тут берут зону.

Коридор заглох.

Я перекатился к воронке. Глянул через гребень. Считал.

Передовой роты не было. Половины второй цепи не было. Те, кто уцелел, вжались лицом в сухую корку поля и не понимали ничего: где фронт, где тыл, откуда бьют. Им казалось, что бьёт сама земля.

Земля и била.

* * *

А потом война ушла под землю — туда, где у них не было ни числа, ни неба, ни огневой мощи, где их рота, такая страшная наверху, рассыпалась на одиночек, ползущих в духоте с фонарём, и где их встречала тьма, в которой я был дома.

Они полезли в норы. Конечно, полезли — у них теперь для этого были люди.

Крыса спустилась в восточный лаз. Я знал каким. Я этот лаз ей и оставил.

Темнота. Глина. Запах.

Я ждал в боковом кармане. Не дышал.

Луч фонаря качнулся впереди — снизу, по дну хода. Он полз. Пистолет вперёд. Дюйм за дюймом.

Хороший. Опытный. Тихий.

Он прошёл первый водяной затвор. Нащупал ложный отвилок. Не сунулся — обошёл. Умный.

Он не знал одного: куда ни сунься, ход ведёт туда, где жду я.

Луч скользнул по своду надо мной. Прошёл. Я выдохнул в глину.

Он полз на меня спиной.

Я взял его сзади. Левой — за лицо, чтоб не крикнул. Правой — ножом, под край каски, в основание черепа, раз. Тело дёрнулось и обмякло.

Фонарь упал. Покатился. Лёг лучом в стену.

Я лежал на остывающем теле в полной тьме, в горячей глиняной кишке хода, и слушал. Наверху ещё били. Внизу было тихо.

Я забрал его пистолет. Большой, плоский, с маленьким фонарём на стволе — игрушка их новой охоты. Забрал жетон с груди. Ещё одна бирка в мой счёт мертвецам.

Потом пополз дальше — туда, где во второй лаз спускалась вторая крыса.

Этот был хуже. Шёл не один — за ним второй, тянул провод. Связь до устья.

Перережь провод — он ослепнет. Оставь — наверху узнают, где мы.

Я ждал у поворота. У водяного затвора, за которым ход уходит под воду на локоть и выныривает.

Первый сунулся в воду. Пошёл. Захлебнулся бы, не зная, — он знал. Вынырнул. Зашарил фонарём.

Луч мазнул по мне.

Поздно для него. Я уже был в воде.

Взял его под водой, за ноги, дёрнул вниз. Он забил руками. Глина мутью. Пузыри.

Держал, пока не перестал.

Второй за затвором звал шёпотом. Полез следом, на голос воды. Я встретил его из воды, ножом, снизу вверх, в горло. Тёплое плеснуло в мутную воду.

Провод я перерезал. Пусть глохнут.

* * *

К полудню всё было кончено, и зона осталась за нами. Я стоял в воронке от их же бомбы, по щиколотку в осыпавшейся глине, и смотрел на поле. Мёртвых было много.

Рота вошла и не вышла как рота. Это они впишут себе чёрной строкой, и в их сводках встанет день, какого тут не стояло. Механизм отработал ярус за ярусом, до последней пружины, как я его собрал.

Они не дрогнули. Раненых вынесли — собранно, под прикрытием, не бросив ни одного. Пришли вертушки — не сажать десант, а забрать своих и положить на отход стену огня; поле вокруг хутора вскипело от их пушек, и нам пришлось уходить глубже и быстрее, чем хотелось, бросив верхний ярус догорать.

За их мёртвыми стояла страна, что пришлёт ещё, и завод, что отольёт ещё, и небо, которое всегда оставалось их небом. У меня была земля и горсть людей.

Двое моих лежали в нижнем колене, тихо, — обвал, встряхнутый их же пушками. Я вынес обоих и положил рядом. Молодые. Один — тот, что бил из лазов чисто, без промаха, до самого конца. Я считал их мёртвых через гребень, легко, как считают мешки, и сбился только тут, на этих двух: число не шло дальше. Их не было в их колонке. Они были в моей, и моя не восполнялась ничем.

Подошёл Шау. Сплюнул бетельную красноту в воронку, обтёр губы беспалой ладонью. Посмотрел на дым наверху, на пистолет крысы у меня за поясом.

— Хорошая машина, мальчик, — сказал он тихо. — Я такой не видал ни при французах, ни после. — Помолчал. — Только машину видали и они теперь. В другой раз придут считать землю, как ты её считал.

Я тронул трофейный пистолет за поясом, вдавил его глубже под ремень. Машину свою я мог собрать один раз. Второй раз её уже ждали.

Пришла Май. Молча встала рядом. В руке — связка донесений, и по тому, как туго она стянула шнурок, я понял прежде слов: с верхов идёт большое. Не рота. Не батальон.

— Окружное предупредило. — Голос её не дрогнул ни на имени, ни на том, что шло следом. — Тёрнер. Он сводит силы к зоне. Не прочёсывать. — Она подняла на меня тёмные холодные глаза. — Накрыть всю крепость разом.

Не рейдом. Навалом, в один удар.

Я снова посмотрел на двоих в нижнем колене. Их надо было класть в землю до темноты, а лопат у нас осталось три. Я взял первую и пошёл копать.