Двадцать восьмого марта, ещё в серой мгле перед светом, они навалились всей тушей разом, и я понял с первого гула, что это уже не вылазка и не прочёска, а то самое большое, чего я ждал и под что три недели перекладывал восточное колено.

Свод задрожал раньше, чем зашевелились люди. Сначала пошла рябью вода в плошке у моего изголовья — мелко, дробно, тем особым дрожанием, какое идёт от множества моторов сразу, а не от одного. Потом тяжёлый рокот сел на всю зону, навалился сверху, как крышка на котёл, и из этого рокота отдельными ударами стали проступать пушки: они клали по площадям, по бывшим деревням, по рощам, которые сами же вчера срезали в плешь, — клали наугад, для острастки, расчищая себе дорогу огнём прежде, чем ступить на неё ногой. Я лежал в темноте третьего яруса, считал разрывы, считал моторы и складывал их в одно знакомое, неотвратимое число. Не рота. Не батальон. Полк, а то и больше, с танками, с бронёй, с вертолётами, что сейчас, на сером свету, уже сыпали пехоту на края зоны — кольцом, чтобы никто не вышел. Они входили в Железный треугольник так, как входит в дом хозяин, решивший наконец выкурить из подпола крысу, что слишком долго грызла ему половицы.

Я разбудил своих коротко, без слов — тронул каждого за плечо: за месяцы под глиной рука выучилась этому сама, тут громкий голос дороже патрона. Они поднимались молча, привычные, и в красноватом свету коптилки лица их были спокойны той сухой звериной готовностью, какую я в них вколачивал с лета. Дядя Шау сидел уже у входа в боковое колено, вросший в глину всем телом и недвижный, и беспалой левой рукой обстоятельно проверял капсюли в связке гранат, притирая их культяшками так же ловко, как притирал бы целыми пальцами.

— Идут все разом, — сказал он, не поднимая глаз. — При французах так не ходили. У тех не хватало железа на такое.

— У этих хватает на всё, дядя, — отозвался я и опустился рядом, упершись локтями в колени. — Хватает железа, хватает людей, хватает неба. Одного у них нет: им некуда деться, когда они залезут к нам в нору. Им — некуда, а нам есть.

Я разложил перед собой в пыли то, что чертил уже третью неделю каждую ночь. Бумаги здесь не держат — я держал весь капкан в голове, по памяти, перекладывая камешки. Восточное колено я готовил как капкан с того дня, когда первая их «крыса» спустилась ко мне в темноту и я понял, что война переменилась и теперь они полезут под землю сами. Я отдал им это колено нарочно — широкий, удобный, заманчиво небрежный лаз, какой опытный человек найдёт первым и сочтёт удачей. За устьем я оставил ложный склад — пустые ящики, тряпьё, для виду горсть патронов, чтоб поверили. Дальше шёл первый ярус, и в нём, в самой соблазнительной прямизне хода, под утоптанным полом, ждали фугасы из их же неразорвавшихся бомб, связанные в одну струну, с растяжкой на той высоте, где идущий пригнувшись цепляет грудью. За первым коленом ход нырял водяным затвором — узкой петлёй, полной воды, через которую надо протискиваться, задержав дыхание; и тот, кто вынырнет по ту сторону, окажется не в проходе, а в тесном тупике-мешке, где двоим не разойтись и где их будут ждать в темноте мои.

— Бай — на западный отвод, с трубой, — говорил я, тыча в камешки. — Когда сверху полезут к воронкам, бей по тем, кто скучится у входа, и канай вниз. Не геройствуй. Один выстрел — и в лаз.

— Один так один, — щербато ухмыльнулся Бай, поправляя за ухом пустую самокрутку. — Им и одного на всю жизнь хватит, родимым.

— Май — связь по нижнему ярусу. Держишь меня в курсе со всех колен. Если где прорвутся глубже второго — ко мне сразу, не сама.

Она приняла приказ одним движением век, и тёмные глаза её под низко надвинутым платком не дрогнули; на предплечье, когда она потянулась за связкой донесений, мелькнул старый розовый рубец от напалма и снова ушёл в тень рукава.

Товарищ Там стоял чуть в стороне, очки его в тонкой оправе ловили красный огонёк коптилки, и книжечка, как всегда, была наготове.

— Округ велел при большой операции уводить силы, а не цепляться за зону, товарищ Тхай, — выговорил он, постукивая карандашом по раскрытой тетради, и не поднял на меня глаз. — Ты задумал держать колено против полка. Если положишь людей — отвечать мне.

— Уводить силы некуда, товарищ Там. — Я возражал старшим по линии так, как научился за эти месяцы: вполголоса, коротко, без спора. — Кольцо уже сомкнулось наверху, ты сам видел донесения. Бежать поверху — лечь под вертолёты в чистом поле. — Я поднялся, отряхнул колени. — Запиши в свою тетрадь так: ячейка не отдала зону, а пустила в неё врага и закрыла за ним дверь. Это ляжет ровнее, чем «бежали и легли в поле». Округу понравится.

Очки смотрели на меня долго, недоверчиво, перебирая что-то своё. Потом он сел и стал писать. Согласия он не дал — он, как всегда, оставил это висеть, чтобы вывести после, смотря по тому, кто будет жив к вечеру. Мне согласие было не нужно. Мне нужны были тишина в коленах, выдержка моих людей и чтобы первый из них наверху не выстрелил раньше, чем я разрешу.

Сверху ударило ближе. С глиняного свода посыпалась труха. Я надел на плечо карабин Кьема — старый, перечищенный больше всех прочих стволов, с залосневшимся прикладом, привычный руке, как никакой другой, — и пошёл нижним ходом к восточному устью встречать гостей.

* * *

Восточный лаз. Я залёг в боковом отнорке, и двое моих залегли за мной.

Кругом стояла сырая темнота, и пахло глиной и стоячей водой.

Наверху рокотало, потом стихло. Огонь перенесли дальше, вглубь.

Это значило одно. Сейчас по нашим следам пойдёт пехота.

Я ждал в черноте, не дыша лишнего, и считал свои удары сердца.

В устье просочился слабый белый свет. Фонарь. Они шли.

Я слышал их по шороху, по дыханию, по сухому стуку железа.

Первый сполз в лаз — грузный, в каске, с фонарём у самого ствола.

За ним второй, третий. Целая бронированная змея полезла в нору.

Они шли прямо на ложный склад, на пустые ящики, на мою приманку.

Свет заметался по тряпью. Кто-то наверху коротко бросил довольное слово.

Они поверили в удачу и сунулись дальше, в прямой соблазнительный ход.

Передний нащупал грудью растяжку — ровно там, где я её натянул.

Земля встала на дыбы.

Колено лопнуло изнутри огнём, глиной и рваным железом. Их же неразорвавшаяся бомба сделала наконец то, для чего её отлили. Ход схлопнулся и выплюнул в устье клубящийся вал пыли и кровавой трухи. Передних просто не стало — ни крика, ни тела, ничего.

Тех, кто шёл сзади, расшвыряло о глиняные стены. Оглушённых, слепых. Я поднялся из отнорка во весь рост.

— Бей, — выдохнул я.

Мы ударили в упор, по копошащимся, по тем, кто ещё дёргался в дыму.

Карабин Кьема жёстко толкнул меня в плечо. Раз. Раз. И ещё раз.

Чей-то крик захлебнулся осыпающейся глиной. Один пополз назад, к свету, скуля. Я снял его одним выстрелом в спину.

Сверху, по западным воронкам, глухо ухнула труба Бая. Один удар — и снова тишина. Он канул вниз, в лаз, как я велел.

Едкий дым выедал глаза, и я отёр их мокрым рукавом. Глиняная пыль скрипела на зубах и на старом рваном шраме через щёку.

Дело пошло. В устье оседала пыль. На полу темнели первые мокрые пятна.

* * *

Связь. Май. Из темноты.

— Восток держим. Юг полез.

— Сколько.

— Много. Лезут везде.

Везде. Значит, всей операцией. В мою нору.

— Второй ярус, — сказал я. — Туда.

Побежал. Согнувшись. По колену. В жар.

Юг гудел. Там был водяной затвор.

Я успел. Залёг у мешка-тупика. В воде по грудь.

Темно. Хоть глаз коли.

Плеск. Кто-то вынырнул из затвора. Хрипя.

Фонарь — под водой. Погас. Слепой.

Я ждал в трёх шагах. Не дышал.

Он встал. Зашарил. Нащупал стену.

Я взял его из черноты. Снизу. Ножом под ребро.

Он ахнул. Захлебнулся. Осел в воду.

Второй выныривал. Я слышал плеск.

Шагнул на звук. Рука нашла лицо.

Запрокинул. Резанул. Горячее по кисти.

Третий. Свет рвётся из-под воды. Близко.

Выстрел. В упор. Вспышка ослепила.

Промах его. Не мой. Я бил ножом.

Тесно. Скользко. Кровь и вода.

Кто-то вцепился мне в горло. Скользкие пальцы.

Лбом. В переносицу. Хрустнуло.

Ножом. Ещё. Ещё. Обмяк.

Тихо. Только вода плещет. Только я хриплю.

Я стоял по грудь в красной воде. Один. Живой.

* * *

Они шли и шли, и к полудню вся их громада, весь полк со своими танками наверху и со своими ныряльщиками внизу, втянулась в зону по самые тылы, — и обратной дороги у этой махины уже не было.

Я выбрался во второй ярус, мокрый, в чужой крови до локтей, опустился на корточки спиной к глиняной стене, чтобы перевести дух и сосчитать. Считалось холодно и ясно, тем во мне, что и над трупами ведёт счёт само собой, без спроса. Восточное колено своё дело сделало и закрылось, завалив их же бомбой. Южный затвор стал могилой для троих, чьи тела сейчас тихо качала вода у моих ног. По всем коленам, со всех сторон, мои сидели в земле и били поднявшихся из неё гостей коротко, по одному, и канали глубже, и поднимались в другом месте — ровно так, как я заставлял их повторять впотьмах после той рощи, что стоила мне Зунга.

Пришёл Бай — длинный, чёрный от копоти, и сел рядом, баюкая на коленях горячую ещё, опустелую трубу. Провёл большим пальцем по раструбу, проверяя, не повело ли железо.

— Наверху их как муравьёв, командир, — сказал он осипшим от дыма голосом. — Прут и прут. Я двоих положил у воронки — за эту дудку мне теперь и на том свете нальют.

— Не считай тех, что наверху, — отозвался я. — Считай тех, что полезли вниз. Эти — наши.

Подошла Май, бесшумная, и присела к глине напротив меня, подобрав под себя ноги. Платок сполз, и на скуле её открылась ссадина, свежая, и капля крови, засохшая в углу губ, — будто не своя. Она вообще не тратила движений впустую.

— С трёх колен доносят одно. — Узел на шнурке донесений не лёг, и она, не глядя, распустила его и связала заново. — Лезут глубже. Осенью такие пятились, эти не пятятся. Идут до конца. Их погнали внутрь и не дают повернуть.

— Их и не повернуть, — сказал я. На миг мы оба смолкли — она не тронула ссадину, не поправила сползший платок, и я не велел ей этого делать. Двое в крови, под глиной, над которой ревела их война. — Командир, что их послал, теперь не может ни взять зону за день, ни выйти, не потеряв лица. Он завязил здесь полк и будет толкать его в темноту, под ножи моих.

Так, в ярусы, с кольцом и ныряльщиками наготове, воевал по ту сторону один человек. Латунная зажигалка с витиеватой гравировкой лежала у меня на груди, и соседом ей в той скорбной горсти была прядь Зунга. Я тронул её сквозь мокрую блузу, нащупал гравировку пальцем и опустил обратно за пазуху.

Летом я сидел в одном лазе с карабином и видел перед собой один лаз. Сейчас в голове у меня стояло сразу всё — восточное колено, южный затвор, западные воронки, каждая труба и каждый фугас, все нити, что тянула ко мне из темноты Май. Я держал это разом, не глядя, и вёл туда, куда не достаёт глаз.

Сверху, сквозь всю толщу свода, докатился новый накат — глухой, долгий, перекатывающийся. Они жгли. Они утюжили зону, по которой шли их же люди. С глиняного свода сыпалась труха, трещины ползли по старому креплению, и где-то в дальнем колене глухо ухнуло, осыпаясь. Не всех своих я выведу из этого капкана. К концу недели иные из этих колен станут кому-то могилой не хуже южного затвора.

Подошёл, придерживаясь за крепь, дядя Шау. Постоял, пожевал бетель, сплюнул красным под ноги. Послушал землю тем нутряным слухом, что даётся одним лишь старикам, рывшим её ещё против француза. Посмотрел на меня, на Бая, на Май, на мокрый карабин у меня в руках.

— Дверь закрылась, мальчик. — Он сказал это вполголоса, без торжества, как называют то, чего не миновать, и положил мне на плечо беспалую ладонь. — Они внутри. Теперь это надолго. Кто кого пересидит в земле.

— Теперь до конца, дядя, — сказал я и встал, отжимая мокрый рукав. — Назад им хода нет. И нам нет. Поднимай людей.

Он молча побрёл по колену будить тех, кто прикорнул между накатами. Я перехватил карабин поудобнее и пошёл в темноту, где меня уже ждали с нижнего яруса.