— Фёдор Михалыч, ну что думаешь о визите смоленских небожителей? — спросил я, когда волга обкомовца скрылась из виду.

— Думаю, ещё не всё потеряно. Дорогу до села нам навряд ли удастся отстоять, а вот с комиссией как-нибудь справимся. Шадрова эта баба неглупая и, похоже, сразу поняла, на что её подписывает Егоров. Если правильно всё показать комиссии, и давления со стороны обкома снизить, она не станет искать чертей там, где их нет.

Разумеется, я не сообщил председателю о том, что это последняя гастроль Егорова. Если обкомовец сегодня доберётся до Смоленска, то будет очень занят банальным выживанием. То, что он не сможет продолжать работать, — это факт. Даже своевременное обращение к врачам не поможет избежать больших проблем со здоровьем. В больнице банально не будут знать, за что хвататься, даже если поставят правильный диагноз.

При острой лёгочной недостаточности нельзя провести операцию на сердце. Пациент потом просто не сможет самостоятельно насыщать кровь кислородом. А из-за неправильно работающей сердечной мышцы никто не возьмётся ковыряться в лёгких возрастного пациента.

Для врачей — это патовая ситуация. На сильнодействующих препаратах протянуть какое-то время Егоров сможет, но нервничать ему больше нельзя. Малейшее повышение кровяного давления — и обкомовца могут не откачать.

Жалко ли мне его? Уж точно нет. Егоров слишком долго занимался откровенным вредительством ради своей личной выгоды. Я глубоко залез в голову обкомовца и знал: он одержим властью и получает почти физическое удовлетворение, когда разрушает нечто построенное другими.

Попади такой человек в Москву на более высокую должность — продолжит это делать вплоть до развала СССР. Я же просто убрал с доски одного из тех, кто с удовольствием развалит нашу многострадальную страну.

Интересно, кто займёт должность главы сельскохозяйственного отдела после ухода Егорова? И будет ли его приемник настроен к колхозу позитивно? Думаю, скоро узнаем. А там, глядишь, прояснится вопрос с ремонтом дороги до села.

Вспомнив про утреннее наблюдение за водителем молокозавода, я окончательно вознамерился сегодня же закрыть этот вопрос и потому решил кое о чём расспросить председателя.

— Фёдор Михалыч, я утром заметил: молочная бочка после заливки сырья для молокозавода не опечатывается.

Жуков кивнул.

— Так на ней Генка Терехов уже несколько лет работает. Он, конечно, сам себе на уме, но вроде как в воровстве не замечен. К тому же работает за двоих. А насчёт опечатывания после заливки — эта мера контроля как-то у нас изначально не прижилась. Ведь слить молоко с цистерны всё равно можно несколькими способами. Да и весы автомобильные у нас и на молокозаводе не зря поставлены. Данные сверяются, и особых различий, насколько я знаю, в накладных не обнаружено.

— И всё-таки я бы крышку люка начал опечатывать. А то лёгкая доступность к сырью может любого навести на нехорошие мысли. Ведь молочко снизу и сверху бочки — это совсем разная фракция, да и водичку вместо слитых сливок залить проще всего через люк сверху.

Выслушав меня, председатель призадумался, и мы молча отправились в столовую, где находился нетронутый стол, накрытый Натальей по случаю приезда высокопоставленных гостей.

— И ещё одно, Фёдор Михалыч. Ты утром признался, что тебе водитель бы не помешал.

— Алексей, неужели ты всё-таки решил на мой УАЗик сесть? — с надеждой в голосе спросил Жуков.

— Фёдор Михалыч, я же тебе сказал: в любой день, когда тебе понадобится, сяду за баранку. А на постоянку, твоим шофёром, у меня хороший кандидат имеется.

Судя по прочитанным мыслям, председатель сразу понял, кого я имею в виду, и ухмыльнулся.

— Рыжего своего мне сватать будешь?

Я кивнул.

— Фёдор Михалыч, Санька перспективный. Дашь ему любое задание — выполнит в точности. Не смотри, что молод: он в технике понимает, не гоняет без надобности и неоднократно в Москву ездил на грузовике.

— Ладно, посмотрим, пока сбор урожая идёт, на том, куда посадили, пусть поработает, а там видно будет, — пообещал председатель, но я сразу понял: он не против видеть Рыжего каждый день за рулём своего УАЗика.

После заслуженного богатого обеда Жуков поблагодарил меня за помощь и отпустил. На выходе из крохотной столовки я встретил Степана и попросил утром кое-что завести Матрёне. Пришла пора выполнить одно из своих старых обещаний.

Затем отправился в клуб. Понимаю, никто не требует там пребывать целыми днями, но иногда мне не мешает посетить место своей основной работы. Днём внутри большого зала полноценно правил худрук Петухов. Обычно Рязанцев до пяти часов не лез во внутреннюю кухню всех его многочисленных хоров и ансамблей народной самодеятельности.

Паша занимался своими делами: ремонтировал электронику, которую ему привозили со всей округи, и записывал музыкальные сборники на кассеты. Как и предполагалось, директор обнаружился сидящим в студии аудиозаписи перед разобранным магнитофоном.

— Паша, а ты чего не выходил, когда высокое обкомовское начальство приезжало? — поинтересовался я.

— Да мне Жуков вчера посоветовал либо постричь мои патлы под полубокс, либо на глаза важному обкомовцу вообще не показываться, — честно ответил Паша. — К тому же Петухов и без меня наверняка справился.

Я не стал сообщать молодому директору клуба, что худрук хотел воспользоваться шансом и намеревался нажаловаться на него Егорову. Я был рядом и успел предотвратить инцидент, но симптомы всё равно нехорошие.

Вообще то надо будет этим Петуховым заняться и понять, как его можно надолго успокоить. Ведь нельзя же им с Пашей жить вечно в одном клубе, словно кошка с собакой.

Конечно, имеется возможность разработать с Петуховым и провести операцию по его выдворению из села, но это неправильно. Каким бы худрук ни был неуживчивым и требовательным, все, кто приходит в клуб днём на занятия, его искренне уважают. К его методам диктатора привыкли, и члены коллективов готовы постоять за своего худрука. Подобного добиться невозможно, если человек не отдаётся своему делу полностью. Выходит, наш Петухов делает всё правильно.

— Паша, это всё отмазки. Нельзя перекладывать на других свои обязанности. К тому же у Петухова на голове волосы ещё длиннее, чем у тебя. Он как кучерявый барашек после химической завивки, но вечно в костюмчике и при галстуке ходит. Из-за этого выглядит как творческий человек, и ему никто не додумается претензию за причёску предъявить. А ты вечно в джинсах, кроссовках и цветастых рубахах с закатанными рукавами. Советую купить костюмчик и, хотя бы во время визитов районного и областного начальства его надевать.

— Да знаю, что надо бы прикупить, такой, как твой синий, гдровский, но всё как-то не до этого.

Паша согласился, я же, прочитав его мысли, понял: Рязанцева тревожит сейчас совсем иное.

— Инструменты в клуб вернулись. Так, когда ты музыкантов на окончательный отбор в музыкальный ансамбль намерен созвать? — спросил я.

— Даже не знаю. Местных гитаристов и кое-кого из города я уже всех прослушал, но кроме гитариста Васьки Милютина с лесхоза — никого путного не нашёл. На словах все бренчат как «Битлз» и «Песняры», а на деле с таким уровнем, как у них, только вечером на лавочке перед девчонками выступать. Даже я самоучка, и то лучше на электрогитаре лабаю.

— А как насчёт барабанщика и клавишника?

— Барабанщик путный у нас был, но его недавно в армию забрали. Ещё один городской виртуоз на примете имеется, но он к нам после того, как год назад ему на нашей дискотеке фингал подставили, точно не поедет.

— А Саня как же? Он говорил, у него что-то получается, — напомнил я.

— У рыжего твоего, дури много. Он готов целый день по барабанам колотить, но техники у него пока маловато. Завтра вечером после кино приходи и сам послушай, как его Петухов на барабанной установке играть учит.

— Петухов? — искренне удивился я.

— Да твой Рыжий к любому без мыла в доверие влезет. Он не только меня подбил ему разрешить барабанить, он и нашего худрука как-то заинтересовал.

Если честно, Санькина прыть меня удивила. Неужели он решил, что барабаны — это реально его призвание? Надо будет посмотреть повнимательнее и, если надо, помочь другу.

— А с клавишником у нас как? Твой ди-джей дискотечный сможет на синтезаторе играть?

— Не, Артёмка только на моих нервах может играть. Он пробовал, но без понимания, как к обычной пианине подходить, на синтезаторе полная белиберда получается.

— Давай завтра после вечернего сеанса пасечника и всех остальных соберём. Поговорим, может, у кого путные идеи по поводу ансамбля найдутся, — предложил я.

Паша согласился. После этого я ушёл, получив на выходе из клуба пронзительный взгляд в спину от худрука Петухова.

Я знал, во сколько возвращается молоковоз после вечернего рейса на молокозавод. Хотел воспользоваться возможностью и навестить Ольгу, однако дома её не нашёл. Кажется, на этой неделе она начала практиковаться в качестве помощницы колхозного ветеринара. Наверняка вернётся поздно уставшая, а завтра у меня в плане поездка в город. Потом вечером — клуб и попытка собрать подобие ансамбля. Придётся что-то придумать, иначе Ольга опять надумает себе всякого.

Когда я вернулся домой, Матрёна с Машкой хотели меня накормить, но я отказался. Саня в этот момент как раз сидел и ужинал. Машка возилась во дворе и явно с интересом посматривала на Рыжего.

— Лёха, на хрен ты эту блаженную к нам притащил? — прошептал Рыжий, как только я подошёл. — Она второй день на меня глазеет так, что аж через стену чувствую.

— Так я Машку специально для тебя и привёз, — ответил я, и Санька поперхнулся супом.

— Как для меня? — обомлел он.

— Да вот хочу тебя с ней свести. Саня, ты чего завис? Сам посуди: девка молодая, симпатичная, работящая. Да и приданое за неё пасечник Давыдов хорошее отсыплет. Думаю, на зелёный «Москвич»-комби можешь легко рассчитывать.

— Да ну тебя, — возмутился Рыжий. — Мне мужики сказали, кто она. А ты значит решил над другом приколоться?

— Саня, мало ли что колхозники болтают, — уже серьёзно начал я. — Как мне кажется, Машкина жизнь под влиянием Матрёны быстро поменяется. Так что советую её не обижать и присмотреться получше.

Я не стал говорить Сане о его возможной смене водительского профиля. Когда придёт время, Жуков сам попробует Рыжего в деле. Переговорив о завтрашней сходке местных музыкантов, я завалился в баню немного вздремнуть перед делом.

Саня разбудил меня в десять вечера, как я и просил. Одевшись в тёмный спортивный костюм, я надел кепку, пожелал ему спокойной ночи и выскользнул со двора. Сейчас мне предстояло осуществить задуманное с утра дело.

Точного адреса водителя молоковоза Гены Терехова я не знал. Пришлось ориентироваться по обрывкам образов, считанным из его сознания. Крайний дом с противоположной стороны посёлка я нашёл легко. Не ожидал увидеть такой запущенный двор. Домом тоже особо не занимались. Всё это подтверждало прочитанные в голове Генки желания.

Не хочет он здесь жить, а хочет уехать отсюда как можно скорее. А держит его здесь банальное желание заработать побольше на работающей схеме воровства. Если честно, я мог бы принять точку зрения водителя молоковоза, ибо сам не святой, если бы он не повышал ставки и довольствовался малым.

Ведь поначалу Гена сливал литров по десять сливок. Со временем перешёл на сорокалитровый бидон. А сейчас, когда бизнес у тёщи попёр в гору, количество уворованного в сутки иногда достигает четырёх алюминиевых бидонов по сорок литров. Из-за этого и жена его здесь больше не живёт, а помогает мамочке-молочнице в городе.

Неправильно это всё. Конечно, сообщать участковому я не собирался. Не надо привлекать органы. Но обломать Гену придётся.

Как я предполагал, с вечернего рейса Терехов приехал в двенадцатом часу. Молоковоз загнал во двор на расчищенную площадку. Изнутри Гена цистерну сполоснул после слива сырья ещё на молокозаводе, так что никаких манипуляций здесь проводить не стал.

Утренний визит председателя на заливку цистерны Гена воспринял как угрозу и потому очистил специально сваренный ящик от пустых бидонов ещё в городе. И хотя он знал точно, что Жуков приезжал не по его душу, сам факт Гену насторожил.

Его нервозность я чувствовал даже на расстоянии. Долетающие до меня обрывки тревожных мыслей намекали на панические настроения Гены. Ведь весь мир снова сплотился против него.

Дождавшись, когда хозяин дома отправится в уличный туалет, я проник внутрь старого дома и спрятался в небольшой комнате, где из мебели стояли лишь шкаф и стол. Судя по пыли, сюда Гена заходил редко.

Вернувшись, он сразу улёгся спать на скрипучую кровать. Я дождался, когда он захрапит, и вышел. Подобного я раньше не делал, но почему бы не попробовать?

Усевшись у изголовья кровати, я положил руку на глаза Гене и просветлил его голову. А когда он почувствовал моё присутствие и дёрнулся, воспользовался даром, и ввёл его в состояние гипнотического транса.

Я не гипнотизёр, но в этом состоянии пациент начал реагировать на голос и вполне правдиво отвечать на мои вопросы. За пять минут он подтвердил все подозрения, раскрыл схему хищения и рассказал, где прячет деньги, вырученные от продажи молока.

Изначально я хотел не просто проучить Гену. Необходимо было помочь ему справиться с психическим отклонением, преследовавшим его с детства. Методом выбрал точечное кодирование. Задавая правильные вопросы, просто выявлял центры мозговой активности и в зависимости от необходимости либо их купировал, либо, наоборот, повышал скорость обмена данными.

Таким образом провозился больше часа. Не был уверен до конца, поможет это или нет, но, судя по реакции на контрольную серию вопросов, мировоззрение Гены Терехова начало меняться.

Закончив, я приказал пациенту всё забыть и немедленно заснуть. После этого выбрался из дома и направился к давно не используемой, покосившейся бане. Заначку Гены обнаружил там, где он сказал, — на чердачке у печной трубы. Размотав целлофан, пересчитал перемотанные резинками пачки десятирублёвок, забрал пять тысяч из неполных семи. Остальное оставил в распотрошённом виде. Нельзя у человека всё забирать, иначе может получиться что-нибудь нехорошее.

Сейчас для меня это не ахти какая большая сумма. Для осуществления грандиозной задумки, способной облегчить переходный период всем, кто мне дорог, — этого мало, но я верил: со временем представится возможность, и я найду, где достать намного больше. А этот штраф в пять тысяч рублей я пущу на что-то хорошее.