Наутро после пещеры я повез чешуйку к доктору Эйзнеру, в окружную больницу Спрингфилда. Эйзнер вел судебную медицину по округу, но за годы навидался всякого вещественного материала и в металле разбирался не хуже, чем в костях.

Я застал его в подвальном кабинете при морге, за столом под яркой бестеневой лампой. Он вытряхнул осколок из пакета на лист белой бумаги, не касаясь пальцами, придвинул лампу и взял большую лупу в латунной оправе.

— Так, — сказал он, наклонившись. — Сталь. Ржавая насквозь, но не до трухи. — Он повернул осколок пинцетом и оглядел с обеих сторон. — Видите кромку? Вот эту, заостренную. Это не случайный обломок железа. Это часть лезвия. Инструмент с тонким плоским лезвием. Орудие каменщика, я бы сказал. Мастерок или отделочная лопатка. — Он поднял на меня глаза поверх лупы. — Где взяли?

— В шве замуровки. Вмят в раствор.

— Тогда понятно, отчего так сохранился. Раствор его запечатал, воздух не доходил. — Эйзнер снова склонился над осколком. — Скол был свежий, когда обломился. Кромка излома резкая, по ней и сводить будете, если найдете остальное. Линия разлома как подпись. Двух одинаковых не бывает.

— Это можно подтвердить лабораторно?

— У меня тут нечем. Микроскопа для металла нет, я по костям больше. — Он отложил лупу. — А вот в лаборатории Бюро в Канзас-Сити есть металлург и аппаратура. Я с ними работал по одному делу, знаю человека. Созвонюсь сегодня, отправлю с курьером, чтоб не валялось на почте неделю.

Он позвонил при мне, договорился, при мне же упаковал осколок. Вложил в ватную прокладку, в жесткую коробочку, опечатал и надписал номер дела и опись. Курьер забрал коробку в тот же день.

Заключение пришло телетайпом на следующий день. Бетти приняла ленту, разгладила и положила мне на стол.

Лаборатория Бюро в Канзас-Сити сообщала, что представленный фрагмент часть лезвия мастерка производства фирмы «Марштаун», модель выпускалась до тысяча девятьсот шестидесятого года, после снята с производства. Характер и глубина коррозии соответствуют пребыванию металла в условиях сырости и грунта на протяжении пятнадцати-восемнадцати лет.

Я перечитал ленту дважды, подколол ее в папку и к Дакетту. До сих пор я держал догадку при себе, но теперь у меня есть заключение металлурга, химия Эверетта и налоговые книги.

Я выложил ему все по порядку, все бумаги на стол, папку за папкой. Дакетт слушал молча, прихлебывая кофе из крышки термоса, потом отставил крышку.

— Значит, мастерок, — сказал он. — Кусочек железа размером в пол ногтя и от него тянется ниточка к Дилларду.

— К Дейтону, — сказал я. — Кладку на хозяйстве тогда вел он. Это указано в налоговых книгах, и Пикетт это подтвердил сказал.

— Дейтон. — Дакетт откинулся на стуле. — Старый черт. Я ж тебе про него говорил в первый день, помнишь? Он смотрел за порядком в клане в те годы. Вот и результаты. — Он покачал головой. — Двадцать лет их никто пальцем не трогал, а тут появился ты, федерал с собакой и лопаткой каменщика.

— Вернее, с обломком лопатки.

— Тем более. — Дакетт встал и снял с вешалки пальто. — Ладно. Нужен ордер на обыск. На ферму Дейтона конкретно, не на весь клан, а то судья не подпишет.

Ферма Дейтона стояла милях в восьми от Спрингфилда, к востоку, ближе к городу, чем усадьба Эрла, но так же на отшибе, у самого леса. Я составил аффидевит, изложил цепочку аргументов про заключение металлурга, происхождение раствора, налоговые записи о том, что Дейтон вел кладки, и прокурор с судьей дали ордер на обыск, с точным указанием искать инструмент.

Мы поехали втроем, я, Дакетт и двое помощников шерифа округа в роли понятых и для порядка. Дакетт сел за руль «Гэлакси», я устроился рядом, помощники двинулись следом на своей машине. Кассию я взял с собой, «Скаут» оставил у дома.

Ферма Дейтона оказалась меньше и беднее, чем у Эрла. Низкий дом под драночной крышей, некрашеный, серый от времени.

Двор, сарай, дровяник. Из трубы шел дым. Когда мы въехали во двор, Дейтон уже стоял на крыльце, будто ждал.

Семьдесят с лишним лет, высокий, костлявый, прямой не по годам. Лицо длинное, в глубоких бороздах, на левой щеке желвак.

Выцветшие глаза смотрели спокойно, без удивления или страха. Стеганая куртка, резиновые сапоги и кепка.

Я поднялся по ступеням, показал ему ордер.

— Дейтон Диллард? У нас ордер на обыск.

Он взял бумагу узловатыми пальцами, отвел подальше от глаз, читал долго, шевеля губами. Дочитал до подписи судьи, сложил ордер вдвое и вернул мне.

— Хорошо, тут все по закону, — сказал он. — Сами и ищите чего надо.

Больше он не сказал ничего. Не возразил, не спросил, в чем дело, никого не звал.

Отступил с крыльца в сторону, давая пройти и остался стоять, заложив руки за спину, глядя поверх нас на двор.

Дом мы осмотрели быстро, там две комнаты, кухня, все на виду, ничего лишнего. Главное в сарае.

Сарай старый, рубленый, темный, с земляным полом. Вдоль стен тянулись деревянные полки и гвозди, на них висело и лежало хозяйственное железо, накопленное за десятилетия.

Подковы связками, серпы, ржавые цепи, скобы, обломки кос, гаечные ключи и мотки проволоки. Все вперемешку, в пыли и паутине, не тронутое годами.

Дакетт пошел вдоль одной стены, я вдоль другой, помощники светили фонарями. Искали методично, снимая с гвоздей и осматривая каждый предмет с лезвием.

— Митчелл, — позвал Дакетт минут через десять. — Глянь-ка.

Он стоял у дальней полки. На гвозде, в общем ряду с серпами и скобами, висел мастерок.

Деревянная ручка потемнела от времени, металл покрылся ржавчиной. Кончик лезвия обломан, недоставало углового куска у заостренного края.

На самом металле, ближе к черенку, под ржавчиной проступали части выбитого клейма: «МАРШ…», дальше все съедено коррозией.

Никто его не прятал. Висел на гвозде, должно быть, пятнадцать лет, среди прочего железа, на самом виду. За ненадобностью повешен и забыт.

— Не трогай, — сказал я. — Сперва снимем.

Я достал «Никон» и навинтил вспышку. Отснял мастерок на гвозде как есть, не касаясь.

Общий план полки, потом крупно сам инструмент, обломанный кончик лезвия и клеймо. По два кадра на план.

Приложил карандаш к лезвию для масштаба, снял еще раз. Только после этого надел перчатки, снял мастерок с гвоздя, осмотрел обломанную кромку под фонарем, не разрушая ее и уложил инструмент в длинный бумажный пакет.

Надписал бирку и опечатал. Понятые расписались в протоколе изъятия.

Дейтон все это время стоял в дверях сарая, не входя. Смотрел, как я снимаю мастерок, фотографирую и укладываю в пакет.

Лицо не дрогнуло. Когда я закончил, он повернулся и пошел к дому, не сказав ни слова.

Назад в Спрингфилд мы везли уже два пакета. В одном чешуйка из ниши, уже вернувшаяся из Канзас-Сити с заключением. В другом мастерок с обломанным лезвием.

Отправлять их порознь и ждать заключения по телетайпу я на этот раз не стал. Сравнение излома работа тонкая, я хотел видеть ее сам, от начала до конца.

Чтобы потом в суде ответить на любой вопрос о том, как проводили исследование и не подменили ли что между изъятием и заключением. В тот же день я созвонился с лабораторией Бюро в Канзас-Сити, договорился с тем же металлургом, который осматривал первый осколок, упаковал оба пакета и поехал сам.

Двести с лишним миль на северо-запад по межштатной дороге, Кассию оставил у миссис Гарднер.

Лаборатория помещалась в федеральном здании в Канзас-Сити, на одном из верхних этажей. Эксперт-металлург, по фамилии Гаррисон, оказался человеком лет пятидесяти, в сером халате поверх рубашки с галстуком, с короткими седыми волосами.

Руки в мелких старых ожогах и порезах, как у человека, всю жизнь работавшего с металлом. Он принял у меня оба опечатанных пакета, проверил печати, сверил бирки с описью и расписался в приеме. Все по порядку.

— Цепь хранения соблюдена, — сказал он, разглядывая мои надписи на бирках. — Это хорошо. Половина дел разваливается не на этапе анализа, а из-за того, что вещдок где-то лежал без присмотра. — Он глянул на меня поверх очков. — Будете присутствовать?

— Я за тем и ехал.

— Тогда мойте руки и не дышите на образцы.

Работал он за длинным столом под яркими лампами, среди тисков, луп на штативах и каких-то приборов, название которых я не знал. Сперва вскрыл пакет с чешуйкой из ниши.

Вытряхнул ее на черную матовую пластину пинцетом с резиновыми губками, чтобы не поцарапать металл. Потом извлек мастерок и положил рядом.

— Начнем с очистки, — сказал он. — Ржавчину снимать нельзя, она сама расскажет про возраст и условия. Но рыхлый налет надо убрать, иначе не разгляжу линию излома.

Он взял мягкую кисть из щетины, деревянную палочку с заостренным концом и под лупой на штативе осторожно, крупинку за крупинкой, убрал присохший раствор и рыхлую ржавую труху с обломанной кромки мастерка и с краев чешуйки. Работал медленно, минут сорок, не касаясь самой плоскости излома ничем твердым.

Я стоял рядом и смотрел, как из-под налета проступают две свежие на вид кромки, два среза металла, резких и необкатанных.

— Вот, — сказал он, отстраняясь от лупы. — Теперь видно. Глядите сюда. — Он подвинул лупу мне.

Я наклонился. На конце мастерка кромка излома шла неровной зубчатой линией, тут были выступы, впадины и мелкие ступеньки. На чешуйке из ниши кромка такая же зубчатая.

— Сталь при изломе рвется не по прямой, — сказал Гаррисон. — Она идет по зернам металла и у каждого разлома выходит свой рисунок, как зубцы у ключа. Двух одинаковых не бывает. Если эти два куска одно целое, зубцы войдут друг в друга без зазора. Если нет, то не сойдутся, хоть тресни.

Он перенес оба образца под бинокулярный микроскоп, прибор с двумя окулярами и предметным столиком, дающий объемную картинку. Закрепил мастерок и чешуйку в маленьких зажимах на подвижных лапках, чтобы можно сводить их кромки под увеличением, не держа в пальцах.

Включил подсветку сбоку, под низким углом, чтобы каждый выступ излома отбрасывал тень.

— Боковой свет, — пояснил он, не отрываясь от окуляров. — В лоб ничего не разглядишь, рельеф плоский выходит. А под косым светом каждая ступенька видна.

Он медленно, винтами на лапках, подводил кромку чешуйки к кромке мастерка, поглядывая в окуляры, поворачивая то один образец, то другой на доли градуса. Потом замер.

— Так. Смотрите сами. Только окуляры не сбейте, я навел.

Я сел к микроскопу. В двух окулярах, объемно, под косым светом, лежали две стальные кромки, сведенные вплотную.

Зубцы одной входили во впадины другой. По всей длине излома, без единого разрыва. Линия шла непрерывно с одного куска на другой, как одна трещина, разорванная и снова сложенная воедино.

— Видите волокно? — Гаррисон говорил из-за плеча. — Темные полосы в металле, как слои. Это направление проката, как волокна в доске. На мастерке они идут под углом к черенку. На осколке продолжают тот же угол по наклонной. Если б осколок был от другого инструмента, волокна легли бы вразнобой. А тут видно продолжение.

Он сделал несколько снимков прямо через микроскоп, специальной камерой на стойке. Общий вид сведенных кромок, потом отдельные участки линии стыка и волокно металла на обоих кусках в одном поле зрения. Заложил новую пленку, переснял для дубля.

Затем проверил состав. Снял с обоих образцов микроскопическую пробу, провел химический анализ на приборе со шкалой и сверил результаты.

— Сталь одной марки, — сказал он, записывая в журнал. — Углеродистая инструментальная, состав сходится. И коррозия одного характера, пятнадцать-восемнадцать лет в сырости и грунте. Все одно к одному.

Заключение он составлял при мне, в тот же день, печатал на бланке лаборатории, сверяясь с журналом и снимками. Написал, что плоскость разлома фрагмента из ниши и плоскость обломанной кромки мастерка совмещаются по всей линии излома.

Рисунок зубцов разлома и направление волокон металла на обеих поверхностях продолжают друг друга без разрыва. Марка стали и характер коррозии совпадают. Фрагмент из ниши отделен именно от данного инструмента, иной источник исключен.

Подписал, поставил дату, приложил отпечатанные снимки с микроскопа. Копию обещал выслать почтой, оригинал отдал мне в руки под расписку.

Я прочитал заключение дважды, прямо в лаборатории, от первой строки до подписи. Потом сложил его со снимками в папку, поблагодарил Гаррисона, забрал образцы и поехал назад в Спрингфилд.

На другое утро я понес папку Хоббсу.

Он сидел за своим столом и разбирал бумаги. Я положил перед ним раскрытую папку и встал рядом.

Хоббс достал трубку, но пока не закурил, а отложил. Взял заключение, медленно прочитал, водя пальцем по строкам.

Поглядел снимки с микроскопа, на две сведенные кромки. Дочитал, отложил и посмотрел в окно на Сент-Луис-стрит. Молчал долго, минуту, может, две. За окном проехала машина.

— Значит, обломок из стены от его лопатки, — сказал он наконец. — Без сомнений.

— Эксперт пишет, что иной источник исключен.

Хоббс помолчал еще. Постучал черенком трубки по краю стола.

— Этого хватит для любого суда штата Миссури, — сказал он.

Я протянул руку за папкой, но Хоббс не отдал. Положил ладонь, прижал к столу и откинулся в кресле.

Достал трубку, на этот раз набил ее, утрамбовал большим пальцем и раскурил. Он не особо торопился.

— Сядь, Митчелл, — сказал он. — На минуту.

Я сел рядом.

— Хватит для суда, — повторил он. — Я это сказал и от этого не отступлюсь. Бумага железная, как ты и обещал. Старик клал ту стену, за которой остался живой человек. — Он затянулся и выпустил дым. — А теперь послушай другого старика, который тут двадцать лет, пока еще жив и при должности.

Он снова повернулся к окну, на Сент-Луис-стрит.

— Я навел про тебя справки. Когда тебя к нам спустили со спущенными штанами, я подумал, что человек провинился, прислали досиживать свой век. У нас тут такое не первый раз происходит. А потом позвонил кое-кому в Вашингтоне, кого знаю еще с шестидесятых. — Он повернулся ко мне. — И мне рассказали интересные вещи. Ты не из тех, кого ссылают далеко за глупость. Ты был восходящей звездой Бюро. За восемь месяцев сделал то, на что у других уходит вся жизнь.

Я молчал.

— Маньяк на двадцать пятом шоссе, — сказал Хоббс. — Душитель женщин по Восточному побережью. Семь трупов, никаких подозреваемых и никто не мог его найти. А ты пришел и взял его. Потом история в Майами, мне не все рассказали, но прозвучало слово «картель». Остальное я читал в газетах. Ты вскрыл один из крупнейших каналов, по которым в страну шел их товар. Тонны героина под рыбой. — Он постучал черенком трубки по столу. — И еще про Персидскую звезду по линии Госдепартамента, про это мне подробности не рассказали, а просто хмыкнули в трубку. Все верно?

— Что-то в этом роде, — ответил я.

— Ну конечно, — сказал он без насмешки. — Скромный какой. — Он помолчал. — Я к чему все это. Человек ты не случайный. Голова у тебя работает и делаешь ты все чисто, я за тобой наблюдаю все это время. Поэтому я и говорю сейчас с тобой, а не пишу рапорт наверх с просьбой тебя придержать.

Он наклонился вперед, положив локти на стол.

— Там, в Вашингтоне и Майами, у тебя были маньяки и картели. Залетные чужаки. Если ты берешь их, тебе все говорят спасибо. — Хоббс ткнул трубкой в окно. — А тут не то, другое. Дейтону Дилларду семьдесят с лишним лет, он крестил половину округа, шериф Коттер ему кум, судья Уоррен держал над купелью его внучатого племянника. Взять его не значит поймать злодея. Ты тронешь старика, которого тут знают еще с войны. И неважно, что он сделал в пятьдесят восьмом. Важно, как это воспримут местные. Понимаешь разницу?

— Понимаю, — ответил я.

— Я двадцать лет тут и тоже понимаю эту разницу, — сказал Хоббс. — И все это время никого не трогал. Не потому, что трус, а потому, что видел, чем кончается. Я тебе уже говорил про трех агентов. — Он пыхнул трубкой. — С маньяком на шоссе так не бывает. У него нет кума-шерифа и адвоката Мерфи, который завтра позвонит в Вашингтон и спросит, почему это федерал в Спрингфилде вяжет стариков по делу пятнадцатилетней давности, не имея ни единого живого свидетеля, который может дать показания.

— Свидетель не нужен, — сказал я. — У нас есть мастерок.

— Да, точно, — кивнул Хоббс. — Мастерок хорош. Но он не встанет на трибуну и не скажет присяжным, что Дейтон Диллард святой человек, каких поискать. А половина округа скажет. — Он снова помолчал. — Я не отговариваю тебя, Митчелл. Слышишь? Я хочу, чтобы ты подумал дважды, прежде чем надеть наручники на этого старика. Не потому, что он их не заслужил, а потому, что после этого назад дороги не будет. Ни тебе, ни мне, ни тому, кто окажется рядом.

Он откинулся обратно, снял ладонь с папки и подвинул ее ко мне через стол.

— В Вашингтоне ты был звездой и тебя все равно сослали к нам, — сказал он. — Тут звездой не станешь. Тут можно только нажить врагов на всю округу. Подумай, надо ли тебе это.

Я взял папку. Думал недолго, потому что размышлял об этом уже не первый день.

— Рой Бэйнс скреб стену ногтями, — сказал я. — Когда умирал в пещере восемнадцать лет назад. Его дело закрыли подложив отметку о том что он пропал, а из реестра арестов вырезали два месяца. Если я подумаю дважды и не трону Дейтона, вскоре мы обнаружим еще один труп человека, похороненного дважды. Стена так и останется стеной. А я знаю, что за ней много трупов.

Хоббс долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Знал, что ты так скажешь, — сказал он. — Поэтому и хотел говорить с тобой, а не приказывать. — Он положил трубку на пепельницу. — Ладно, дело твое. Я тебя предупредил, все честно. Дальше под твою ответственность, Митчелл. Если возьмешь его сделай это чисто, по всем правилам, чтоб ни одной зацепки для адвоката не было. И знай, если поднимется буря, я тебя не сдам. Но и прикрыть тебя не смогу. Я просто старик, как и Дейтон, только по другую сторону стола.

— Понял, — сказал я. — Спасибо, Рэй.

— Не благодари, — сказал он. — Пока не за что. — И снова повернулся к окну. — Делай как знаешь. Только постарайся сделать так, чтобы я потом не объяснял в Вашингтоне, отчего у нас в тихом Спрингфилде вдруг стало так громко.

Я забрал папку и отошел за свой стол. Больше мы не обменялись ни одним словом.