Хотя сейчас у меня на руках появились нити насчет даты места и способа преступления, но все они не давали убедительных доказательств. Я понимал, что в суде защита первым делом скажет, что это все косвенные улики, нет ничего конкретного.

Связать улики с Дэйтонами трудно почти невозможно, надо сделать так чтобы у меня были железные доказательства. Поэтому начать я решил с того, к чему меня прямо приглашали, то есть поехать к Диллардам, встретиться с ними лицом к лицу при дневном свете, как и советовал Пикетт.

Я не стал звонить заранее. Сел в «Скаут» поутру и поехал на юг, в холмы, приняв приглашение Клода так буднично, сделав вид что заглянул прояснить мелкую формальность и закрыть на этом все вопросы.

Грунтовка к ферме Эрла Дилларда петляла мили четыре от Озарк-Сити, поднимаясь и опадая по складкам холмов. Чем дальше я заезжал, тем уже она делалась и тем плотнее обступал ее с обеих сторон голый дубовый лес.

Места были глухие. Ни встречной машины, ни столба с проводами, ни почтового ящика на обочине, три мили до ближайшего жилья в любую сторону.

Дорога здесь не для проезжих. Кто сюда сворачивал, попадал прямо к Диллардам. Они знали об этом раньше, чем гость доезжал до двора. Наверняка есть наблюдатели на гребне, еще повсюду собаки, и часовые на самых подходах к дому.

Усадьба открылась в уютном местечке между двумя лесистыми гребнями, в самом тупике грунтовки. Дом одноэтажный и длинный.

Низ бревенчатый, старой топорной рубки, потемневшие венцы проложены белесой паклей, а поверх до половины обшит белой доской, ободранной и посеревшей от непогоды, так что белые и бурые пятна перемешиваясь шли по стене. Кирпичная труба курилась ровным дровяным дымом.

Окна низкие, в мелкий переплет, за стеклами занавески. В одном, как я подъезжал, занавеска дрогнула и опала. Крыльцо просело на один угол, дощатые ступени стерлись посередине до желобка.

Двор был просторный, утоптанный, в накатанной колее и подмерзшей навозной жиже. Поодаль, на отшибе, стоял большой сарай, крытый ржавым гофрированным железом, с широкими воротами на кованых петлях. Ворота были притворены, но не заперты, и в щели чернели внутренности.

Ближе к дому под дощатым навесом ржавел трактор «Фармолл», когда-то красный, теперь весь в бурых потеках, на спущенных растрескавшихся шинах, видно что не двигался с места уже который год. У стены сарая поленница в две сажени, аккуратная, недавно колотая и колода с воткнутым колуном.

Здесь чувствовалось хозяйство, в котором работают, по-своему, без городского лоска и утонченности, здесь каждая вещь лежит там, где ее бросили в последний раз и это длится годами.

На цепи у сарая взвилась и забрехала собака, крупная, лохматая дворняга, она рвалась на цепи, припадая на передние лапы. Кассию я оставил в машине, приспустив окно на палец. Она смотрела на чужого пса через стекло, не лая в ответ, только подняла уши.

Эрл вышел на крыльцо прежде, чем я заглушил мотор. Стало быть, доложили или сам услышал, как идет по грунтовке машина.

Лет сорока пяти, кряжистый, низкий и широкий. В клетчатой фланелевой рубахе и стеганой безрукавке, лицо обветренное, тяжелое, с глубокой складкой меж бровей и с тем неподвижным, настороженным изнутри спокойствием, какое я уже видел у Клода. Стоял, заложив большие пальцы за ремень, и смотрел, как я выбираюсь из машины.

— Тот самый федерал, — сказал он вместо приветствия. — Из Вашингтона прислали прямо к нам. Большая честь.

— Не из Вашингтона. Теперь уже из Спрингфилда.

— Слышали, слышали, откуда вы к нам пожаловали. — Он чуть усмехнулся, но глаза оставались холодными. — У нас тут все слышно. Хоть и глушь, а новости доходят. — Он помолчал, оглядел двор, будто прикидывая что-то про себя и качнул головой на дверь. — Чего на ветру стоять? Заходи, что ли. Кофе есть. Не на крыльце же тебя держать, люди потом скажут, что Дилларды от служителей закона запираются.

Этот ход я разгадал сразу. Продержи он федерального агента на морозе у порога, назавтра по округу пошел бы слух, что Дилларды побоялись долго говорить с ним, у них есть что прятать.

А если пустить в дом, налить кофе, отвечать ровно на все поставленные вопросы и выйдет, что приехал гость по пустяковым делам и уехал ни с чем. При этом хозяева открыты, как двери в церкви.

Гостеприимство тут стоило дешевле сожженной спички зато работало вернее. Он это знал, поэтому мы оба шагнули в дом так, будто ничего странного между нами не было.

В кухне жарко натоплено, низкий потолок с дочерна закопченными балками. Чугунная плита гудела, на ней грелся закопченный кофейник.

Длинный дощатый стол, выскобленный добела ножом за многие годы, лавки по сторонам. На гвозде у двери висели ружье и патронташ, на виду, не пряча от других, как висит в этих домах всякая нужная в хозяйстве вещь.

Наверняка в других домах также, но эти висели они так, что глаз сразу цеплялся за них. У плиты возилась жена Эрла, худая, с собранными в пучок волосами, в переднике.

Глянула на меня молча, без приязни и испуга, сняла с полки две железные эмалированные кружки, синие, с белыми сколами по ободу и налила из кофейника, не спросив, буду ли я. Поставила передо мной и перед мужем и отступила к плите, сложив руки под передником.

Стены кухни увешаны всем подряд, как водится в старых сельских домах, где ничего не снимают и не выбрасывают. Ходики с гирями на цепочках, отстукивающие маятником.

Полка с разнокалиберной посудой. Засаленный отрывной календарь автосервиса с прошлогодним месяцем. Связки сушеного перца и каких-то трав под потолком. Засиженная мухами литография, изображена Тайная вечеря в дешевой рамке.

Чучело головы оленя с пыльными рогами над дверью. Тут же ряд фотографий в разномастных рамках, целое гнездо карточек, какое есть в каждом таком доме, свадьбы, похороны, церковные сборы, дети на крыльце, мужчины с ружьями над убитым зверем. Стена жила своей долгой памятью, фотографии терялись в ней среди перца, оленьих рогов и ходиков, ничем не выделяясь.

Я сел на лавку. Эрл устроился напротив, обхватил кружку обеими ладонями, широкими, с черными от въевшейся работы трещинами на костяшках.

— Ну, спрашивай, агент, — сказал он. — Чего за нами числится на этот раз. Опять овца у соседа пропала?

— Снаряжение в пещере, — сказал я. — Маркизит, западный ход. Ваше, говорят.

— Наше, чье ж еще. — Он отхлебнул, не моргнув. — Дед, покойник, завел держать там охотничье барахло. Пещера сухая, прохладная, лучше всякого погреба. Капканы, припас, инструмент. Чтоб по холмам с собой не таскать. — Он развел руками. — Преступление, что ли, мужику инструмент в сухом месте держать?

— А порядок там кто наводил? — спросил я. — Раскладывал и прибирал?

— Кто когда. — Он ровно смотрел на меня, светлыми спокойными глазами. — Семья большая. Мало ли кто. — Чуть прищурился. — Ты, агент, прямо говори, чего ищешь. А то ходишь кругами, как кот у горячей каши. Мы люди простые, нам твои городские околичности ни к чему.

— Конечно, простые, — сказал я. — Это я уже понял.

— А ты не верь, что про нас плетут. — Он усмехнулся углом рта. — Тут любят языком трепать. Скучно зимой, вот и сочиняют. Дилларды то, Дилларды се. А Дилларды свиней держат да оленя бьют в сезон. Вот и весь сказ.

Я пил кофе, крепкий, горький, явно сваренный давно и перегретый, кивал. Оглядывал кухню не торопясь, лениво, так делает человек в чужом жилье когда ему нечего делать. Не задерживался взглядом ни на чем дольше, чем на соседнем, переходя с ходиков на оленьи рога, с рогов на литографию, с литографии на стену с карточками.

Одна была старая, черно-белая, выцветшая до желтизны, с трещиной через угол. По одежде и машинам на заднем плане это как раз конец пятидесятых.

Пузатые автомобили тех лет, мужчины в шляпах, бабы в долгополых пальто. Общий план двора, вот этого самого, что за окном, только трактор стоял другой, поновее, да навес иначе срублен.

На переднем плане сбилась в кучу родня, по случаю свадьбы или поминок. А позади, в стороне, чернела раскрытая дверь сарая, у входа, прямо на земле, стоял раскрытый ящик с инструментом.

Я скользнул по карточке все тем же ленивым взглядом, что и по литографии, и поглядел было дальше, на календарь. Успел рассмотреть ящик.

Среди прочего железа угадывался длинный плоский предмет с приметной рукоятью, мастерок, каким разглаживают раствор. Необычный, с непривычно длинной ручкой, такой ни с чем не спутаешь по силуэту. Инструмент каменщика.

Я отвел глаза, отхлебнул кофе и спросил Эрла что-то незначительное, сильно ли заметает дорогу зимой, далеко ли до ближайшего соседа. Он отвечал так же спокойно, не понимая, к чему я веду, и слава богу, что пока не понял.

Когда я допивал вторую кружку, Эрл откинулся на лавке, помолчал и сказал, глядя в стол, словно между прочим:

— Ты вот что, агент. Я смотрю, ты человек дотошный. Ездишь, спрашиваешь, пишешь в книжечку. — Он пожевал губами. — Работа у тебя такая, понимаю. На жалованье государственном далеко не уедешь, машину вон сменил, я слыхал, на полный привод, грунтовки наши топтать. Дорого нынче все. — Он поднял на меня спокойные глаза. — У нас тут люди по-соседски живут. Помогают друг дружке. Кто дровами, кто олениной, кто так. Ты, если что по хозяйству надо, по дому или машине, ты не стесняйся. Свои, сочтемся. Мы добро помним.

Сказано мягко, обиняком, так что и придраться не к чему. Ни озвученной суммы, ни прямого намека, просто сосед предлагает соседу подсобить.

Но за столом на минуту стало очень тихо, только ходики стучали да гудела плита. Жена замерла у плиты, не оборачиваясь.

— Спасибо, — сказал я. — У меня все есть. Жалованье казенное, мне хватает. Привычка такая, жить только на свое жалование.

Эрл смотрел на меня еще миг, потом кивнул, будто отметил что-то про себя и убрал в дальний ящик.

— Дело хозяйское, — сказал он. — Я ж по-доброму.

— Не сомневаюсь.

Я допил, поблагодарил хозяйку за кофе, а Эрла за приветливость, сказал, что вопрос, считай, прояснился и поднялся. Эрл проводил меня до крыльца, постоял, заложив пальцы за ремень и глядя, как я сажусь в машину. Собака у сарая снова зашлась лаем, рванулась на цепи.

— Заезжай еще, агент, — сказал он мне в спину, в голосе ни тепла, ни угрозы, одна ровная гладь. — Дорогу теперь знаешь. Тут у нас глухо. Заплутать недолго.

— Постараюсь не заплутать, — сказал я.

— Это хорошо. — Он усмехнулся. — Холмы наши чужого не любят.

Я развернулся во дворе, объехав ржавый «Фармолл» и поехал назад, к Озарк-Сити. В зеркале Эрл еще стоял на просевшем крыльце, маленький и широкий, смотрел мне вслед, пока грунтовка не ушла за гребень и лес не скрыл двор.

Всю дорогу до города у меня перед глазами стоял ящик на старой карточке. Длинная рукоять мастерка.

Инструмент каменщика во дворе, где помещалась контора «Диллард и сыновья, бетонные фундаменты». Само по себе пустяк, мало ли в хозяйстве мастерков.

Но если разглаживать свежий раствор инструментом с длинной рукоятью, он оставляет в шве свой след, как почерк. Отыщись такой след на замуровке Бэйнса, он свяжет этот инструмент со стеной крепче любого показания, которого тут все равно никто не даст.

Заплутать недолго, сказал Эрл Даллард. Холмы чужого не любят.

Я слышал, как это было сказано, так, как и задумано. Обещание подсобить по хозяйству, и упоминание насчет глухих холмов слились в единую фразу, очень гладкую, без единого узелка, к которому можно подшить протокол.

В офисе я долго сидел над блокнотом, перечитывая записи про карточку, мастерок и швы. Потом снял трубку и позвонил Ферну.

Попросил снова открыть западный ход. Он поворчал, скоро туда надо пускать туристов, пещера памятник природы, сколько можно лазить, но ключ все-таки обещал.

Дакетта я с собой не звал. Дело не было оформлено, мне просто надо проверить догадку возникшую из-за старой фотографии в чужой кухне.

Пускать эту версию по тонким стенам нашего офиса раньше времени я не хотел. Поехал один, наутро.

День стоял серый, низкий, в холмах висел туман. Хмурый Ферн встретил меня у входа, выдал ключ от решетки на боковых ходах, повторил про осторожность и памятник, ушел к себе, не желая знать, чего я там ищу.

Я натянул старые рабочие брюки поверх костюмных, проверил снаряжение. «Кел-Лайт» на пять батареек «D», запасные батарейки в кармане, кейс с пинцетом, пакетами и баночками, «Никон» со вспышкой на ремне, блокнот с карандашом в нагрудном кармане. Кассия пошла за мной.

Без туристов и подсветки пещера была черная и тихая, только привычнокапало с потолка. Я прошел главный ход, свернул в западный, отомкнул решетку ключом Ферна и прикрыл за собой.

Лаз уходил вниз под уклон, известняк под ногами скользкий и мокрый, потолок местами опускался до четырех с половиной футов и там приходилось идти согнувшись. Кассия дошла до развилки, села тут и дальше не пошла, как всегда.

Я оставил ее ждать и спустился к старой нише, вскрытой еще в прошлый раз, разобранной по блокам. Они лежали рядком в стороне, также как мы их и оставили.

Но на этот раз я искал не просто так, а конкретные доказательства. Теперь нужно было одно, следы инструмента в швах кладки по краям замуровки, отметины руки, что заглаживала раствор.

Работал я методично, дюйм за дюймом. Поставил фонарь на камень так, чтобы луч шел вдоль стены под острым, скользящим углом.

При косом свете каждая бороздка и вмятина отбрасывает тень и делается видна, чего в прямом свете не разглядишь. Я вел взгляд по шву, потом сдвигал фонарь и смотрел на тот же шов под другим углом, с другой стороны.

Раствор по краям замуровки затек в природные трещины известняка, местами на нем виднелись смазанные следы заглаживания. Широкие, плоские, оставленные чем-то с длинной ровной кромкой.

Я фотографировал их, прикладывая карандаш для масштаба, но смазанный отпечаток в суде немного стоит. Им не подтвердишь конкретный инструмент.

Прошел час, другой. Колени промокли на мокрой глине, вода с потолка затекала за воротник холодными струйками, пальцы стыли так, что я отогревал их дыханием, чтобы держать пинцет.

Глаза уставали от напряженного косого света и тени начинали мерещиться там, где их не было. Я выпрямлялся, сколько позволял низкий потолок, тер глаза, давал им отдых на минуту и снова брался за фонарь.

Вода капала с потолка без остановки, как капало тут все эти годы до меня, при несчастном Бэйнсе, и задолго до него.

К исходу третьего часа я добрался до нижнего левого угла замуровки, у самого пола, где раствор глубоко затек в косую трещину известняка. Поверх все затянуло наплывом серой грязи и тонкой кальцитовой коркой.

Я смахнул грязь кистью, обмел корку, провел лучом вдоль трещины раз, другой, и на третий, под определенным наклоном фонаря, в глубине шва что-то блеснуло на свету. Это не мокрый блеск камня, не стеклянистая искра кальцита, а узкая, твердая гладь металла.

Я придвинул фонарь вплотную, наклонился, почти лег на холодную глину. В растворе, у самого края трещины, вмятая в шов, лежала крошечная стальная чешуйка.

Откололась, наверное, от кромки инструмента при заделке, когда мастерком с силой провели по застывающему раствору, вдавливая его в трещину. Металл чиркнул о твердый край известняка, оставив там частицу себя.

Так эта частичка и застряла там на пятнадцать с лишним лет, под грязью и натеком. Нашлась только сегодня под скользящим лучом под нужным углом, на третьем часу поисков, когда я уже не чаял ее найти.

Трогать сразу я не стал. Сперва фотографии.

Навинтил вспышку, отснял место как есть, общий план угла, потом крупно трещину с блеском металла, приложив раскрытый блокнот для масштаба. По два кадра на план, с поправкой на осечку вспышки.

Только потом надел перчатки, достал из кейса пинцет и стал по миллиметру расшатывать чешуйку, выводя ее из затвердевшего раствора, чтобы не сломать и не оцарапать стенки трещины. Металл вышел, это оказался тонкий неровный осколок стали с одной заостренной кромкой, размером с ноготь мизинца.

Тусклый, в крупинках присохшего раствора. Я опустил его в маленький полиэтиленовый пакет, перетянул горловину медной проволокой, надписал на бирке место находки и дату.

Снял место еще раз, теперь уже пустую трещину, после извлечения, тем же планом, для протокола.

Поднимался я медленно, неся пакет в нагрудном кармане и придерживая ладонью, словно нес что-то живое. Кусочек стали в полтора ногтя.

Если он от того мастерка, что лежал в ящике видимой на старой фотокарточке, если кромку удастся свести с инструментом, у меня наконец появится хоть какое-то доказательство.

Кассия встретила меня на развилке, поднялась навстречу и пошла впереди, к выходу, к серому свету. Ферн запер за мной решетку, проводил до парковки и ни о чем не спрашивал.

Туман все так же лежал в низинах. Я убрал «Никон» и кейс в машину, сел за руль и минуту сидел, не заводя мотор, чувствуя пакетик в кармане.

Холмы чужаков не любят. Может, и так. Но камень из этих холмов сегодня заговорил против коренных обитателей, и заткнуть его они уже не могли.