Наутро я приехал в офис к половине девятого. Ночью подморозило крепче, тротуар на Сент-Луис-стрит покрылся коркой, под колоннами федерального суда намело снега в углы.

Я вошел в здание, Кассия бежала впереди. В конце коридора, у двери с матовым стеклом и табличкой с криво наклеенной буквой, увидел человека.

Он стоял у стены, не садясь на скамью и не прислонившись, прямо и спокойно, со шляпой в руках. Лет тридцати пяти, среднего роста, плотный, с обветренным лицом и широкими кистями человека, привыкшего к работе.

Рабочая куртка «Кархартт», бурая утиная парусина, потертая на локтях и обшлагах, с подпалинами на одном рукаве. Джинсы, рабочие ботинки в засохшей грязи.

Фетровая шляпа в руках, он держал ее за поля и медленно поворачивал, словно находился в церкви или в чужом доме. Гладко выбрит, темные волосы зачесаны назад, примяты ободом шляпы.

Он посмотрел на меня, на Кассию, снова на меня. Без вражды или страха. Спокойно и оценивающе, так смотрит человек, заранее знающий, зачем пришел.

— Агент Митчелл? — выговор был медленный, тягучий, гласные тянулись, согласные смягчались. Озаркский акцент, такой же, как у таксиста в первый день, только тверже.

— Да.

— Клод Диллард. — Он не подал руки и я не удивился этому. Просто назвался и чуть склонил голову. — Не помешаю, если на пару слов?

Я отпер дверь и придержал. В приемной Бетти уже сидела за машинкой, подняла глаза и увидела гостя. Пальцы ее на клавишах на миг замерли, потом застучали ровнее прежнего. Дакетт стоял у дальнего окна с термосной кружкой кофе, спиной к комнате и не обернулся.

— Проходите, — сказал я Дилларду.

Он вошел, но дальше порога не двинулся, остался стоять у двери, держа шляпу перед собой обеими руками.

— Я ненадолго, — сказал он. — Дело простое. — Он помолчал, подбирая слова неторопливо, словно ложил кирпич к кирпичу. — До нас дошло, что вы лазили в пещеру Маркизит. В западный ход. Нашли там кое-что наше.

— Что же именно ваше? — спросил я.

— Снаряжение. — Он чуть повел плечом. — Семья наша давно в тех холмах бывает. Охотимся, ставим капканы, бьем оленя в сезон. Дед мой еще те ходы знал. Держали там кое-что, чтоб с собой не таскать, припасы, инструмент кой-какой. Пещера сухая, прохладная. Удобно. — Он смотрел на меня ясными светлыми глазами. — Без всякого умысла, агент. Просто привычка стариковская, держать снаряжение поближе к угодьям.

Я не сказал ничего про сорок четыре фунта порошка и четыре банки с деньгами. Достал блокнот, открыл и снял колпачок с карандаша.

— Понятно, — сказал я. — Запишу что вы сказали.

Он проследил за карандашом тем же спокойным взглядом, ничуть не беспокоясь.

— Если у вас будут вопросы какие, — продолжал он, — так мы люди открытые. Приезжайте, поговорим по-соседски. Семья большая, всякий вам что нужно расскажет. Дядя, братья, кто угодно. Чего таиться-то. — Он широко и ровно улыбнулся, правда улыбка не доходила до глаз. — Не любим мы, когда про нас думают худое. Лучше уж самим прийти да объяснить, чтоб человек домыслами голову не забивал.

Он говорил это с видом человека, делающего одолжение. Не оправдывался и не просил.

Объяснял мне, новичку, как тут заведено, и предлагал зайти в гости, словно звал соседа на чашку кофе. В этом предложении само собой разумеется, что отказаться невежливо.

Только принять приглашение означало прийти на их землю, в их дом, к их столу, где разговор пойдет по их правилам.

— Непременно приеду, — сказал я. — На днях. Как вас найти?

— Спросите Диллардов в Озарк-Сити, всякий покажет. — Он надел шляпу и поправил поля. — Нас там все знают.

— Не сомневаюсь.

Он чуть кивнул, снова тронул поля шляпы двумя пальцами и посмотрел сверху вниз на Кассию, лежавшую у моих ног. Та следила за ним, не поднимая морды с лап.

Даллард вышел. Дверь с матовым стеклом мягко затворилась за ним. Неторопливые шаги по коридору постепенно удалились и стихли на лестнице.

В комнате наступила тишина. Бетти перестала печатать. Потом снова застучала.

Дакетт отвернулся наконец от окна. Он смотрел на улицу, я подошел и встал рядом.

По тротуару Клод Диллард шел к пикапу у обочины, темно-зеленому «Шевроле», на котором даже отсюда видны были широкие, почти новые шины. Он сел, не торопясь завел мотор, дал ему прогреться с минуту, выпуская белый выхлоп в морозный воздух и тронулся.

— Шины приметил? — спросил я.

— Конечно, — сказал Дакетт, не отрывая взгляда от удаляющегося пикапа. Он отхлебнул кофе. — Они прощупывают, что именно ты знаешь, Митчелл. Пришли сами, вежливо, со шляпой в руках. Сказали наше, мол, барахло, оставили без умысла. Дали тебе версию, которую ты вправе принять и закрыть дело. — Он поставил кружку на подоконник. — Если б они не знали, что ты нашел тайник, не пришли бы. А они знают, что ты обнаружил, значит, кто-то им сказал. Шериф, директор пещеры или из суда шепнули. Тут все знают, я тебе говорил.

Пикап скрылся за углом, у вывески автосервиса Харлоу.

— И что они теперь думают? — спросил я.

— Ждут, поверишь ли ты в охотничье снаряжение или нет. — Дакетт посмотрел на меня своим деревянным, без мимики, лицом. — И проверяют насколько ты глуп или умен. Глупый поверит и отстанет. Умный поймет, что это сказка, но смекнет, что доказательств нет, и тоже отступит, целее будет. — Он помолчал. — Они согласны на оба исхода. Им любой годится, кроме третьего.

— Какого третьего?

— Когда ты не поверишь и не отстанешь. — Он взял кружку и допил кофе. — Вот этого они не любят.

В то же утро я составил запрос в Сент-Луис, в Центр учета личного состава армии, большое хранилище, куда стекаются демобилизационные документы со всей страны. Запросил полное служебное дело Роя Делберта Бэйнса по форме DD-214.

Это стандартный бланк об увольнении со службы, со всеми приложениями, даты, часть, награды, а главное контактные лица, которых увольняемый указывает при демобилизации. Бетти отбила запрос телеграфом, с пометкой о федеральном расследовании, чтобы не тянули.

Ответ пришел быстро, тоже телеграммой через три часа. Бетти приняла ее, расшифровала и положила мне на стол.

Бэйнс, Рой Делберт, рядовой первого класса. Призван в сорок четвертом, Тихоокеанский театр, демобилизован в сорок шестом.

Без наград и взысканий, ничего примечательного по службе. В графе контактных лиц при увольнении значились двое, оба из округа Стоун, видимо, земляки и сослуживцы, с которыми он вернулся домой. Имена и адреса на сорок шестой год.

Первого я пробил быстро, он умер в шестьдесят четвертом, по записи округа, от сердечного приступа. Второй был жив.

Харлан Пикетт, судя по бумагам ему шестьдесят восемь лет, прежде механик в автомастерской, теперь на пенсии. Живет в Галене, на окраине, в тех местах, куда я ездил в архив.

Я тут же поехал к нему.

Дом Пикетта стоял на отшибе, в конце разбитой улочки, где асфальт переходил в гравий. Небольшой, в один этаж, обшитый посеревшей доской, с провисшим крыльцом и жестяной трубой, из которой тянуло дровяным дымом.

Во дворе под навесом стоял старый «Форд»-пикап на колодках, без колес, рядом поленница под рубероидом и верстак с тисками, ржавыми, но в смазке. Жилище человека, который всю жизнь работал руками и на пенсии занимался тем же самым делом.

Я постучал. За дверью было тихо. Я постучал еще.

В окне дрогнула занавеска. Я подождал, не уходя, наконец услышал медленные, шаркающие шаги и звяканье цепочки.

Дверь приоткрылась на ширину ладони, потом, когда я показал удостоверение, на ширину плеча. На пороге стоял старик, когда-то высокий, теперь сутулый, в фланелевой рубахе и подтяжках, с седой щетиной на впалых щеках, с узловатыми, изуродованными работой пальцами.

Он держался за косяк. Глаза слезились на холоде, но смотрели цепко.

— Из ФБР, — сказал он, не спрашивая, а сразу угадав кто я. — Чего вам надо?

— Харлан Пикетт?

— Он самый.

— Я по поводу Роя Бэйнса. Вы служили вместе, и вернулись с войны тоже вместе.

Что-то промелькнуло на его лице, не удивление, скорее давняя, хорошо скрытая боль, которую я нечаянно затронул. Он не пригласил войти.

Стоял в дверях, перегородив проход плечом, за спиной у него я видел темные сени, керосиновую лампу на полке, развешанный по стене инструмент.

— Рой, — сказал он и помолчал. — Давно про Роя никто не спрашивал.

— Вы знали, что он нашелся?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Не переспросил «где» и «как», я понял, что слухи дошли и сюда, в этих краях они распространяются очень быстро.

— Слыхал кое-что, — сказал он наконец. — В пещере. — Он сглотнул, кадык дернулся под седой щетиной. — Стало быть, правда, что его замуровали.

— К сожалению да.

Старик отвернул лицо, посмотрел куда-то в глубь сеней, на инструмент по стене. Долго молчал. Ветер шевелил рубероид на поленнице.

— Мы с Роем ехали домой с одной части, — сказал он, не глядя на меня. — В сорок шестом. На одном поезде прошли через всю страну, до самого Спрингфилда. Он смешливый был, Рой. Языкастый. Все думал, как разбогатеть, не надрываясь. — Пикетт усмехнулся горько, одними губами. — Вот и додумался.

— Он работал на Диллардов, — сказал я.

Пикетт не вздрогнул, не стал отнекиваться. Только глянул на меня, потом мимо, на пустую гравийную улочку за моей спиной, на дорогу, словно проверяя, не стоит ли там кто.

— Возил он кое-что для них, — сказал он тише. — Грузы. Не спрашивал, что в кузове. За хорошие деньги. — Он понизил голос еще больше. — А летом, в пятьдесят восьмом, пришел ко мне, вот так же на крыльцо, и говорит, я завязываю, Харлан. Уйду от них. Скопил, мол, малость, открою свое дело, гараж, как у тебя. Устал бояться.

— Он так и сказал это вам?

— Так и сказал. Тут вот, на этом крыльце. — Пикетт постучал узловатым пальцем по косяку. — Я ему сказал, Рой, от них не уходят. Кто к ним пришел, тот у них и остался. А он смеется, да брось, Харлан, сейчас не те времена. — Старик покачал головой. — А в сентябре он пропал. Уехал с грузом и не вернулся. Жена его, Маргарет, по дворам ходила, спрашивала. Шериф бумагу написал, что уехал, мол, от долгов. — Он сплюнул в сторону, в снег. — От каких таких долгов, спрашивается? Он копил, а не занимал.

— Вы видели его после этого?

— Нет. — Пикетт посмотрел мне в глаза. — С того лета ни разу. Как сказал он мне про то что решил завязывать, так и сгинул через месяц-другой.

Я записал все услышанное в блокнот, стоя на крыльце. Карандаш скользил по застывшей бумаге.

Старик следил за карандашом, и чем дольше следил, тем явственней проступало в нем беспокойство, не за себя, как мне показалось сперва, а за кого-то другого.

— А кто у них тогда смотрел за порядком? — спросил я. — В пятьдесят восьмом. Кто решал такие дела?

Пикетт долго молчал. Глянул опять мимо меня на дорогу. Потом сказал, совсем тихо, так что я наклонился, чтобы услышать:

— Дейтон. Дейтон Диллард. Дядя нынешнего Эрла. — Он перевел дух. — Эрл-то теперь голова, а тогда молод был. А порядок держал Дейтон. Кого приветить, кого приструнить, а кого… — Он не договорил. — Это он такие вопросы решал. Жесткий человек. В Корее воевал, вернулся, будто застудил что внутри. Ничего живого в глазах.

— Где он сейчас?

— Жив вроде. Старый уже, за семьдесят. Ферма у него к востоку от Озарк-Сити, на отшибе, у самого леса. — Пикетт посмотрел на меня прямо и твердо. — Только вот что, агент. Я вам это сказал здесь, потому как Рой мне другом был и грех молчать, когда его, живого, в пещере замуровали. Но в суд я не пойду. Слышите? Ни в какой суд, ни под какой бумагой. Стар я. Один живу. Соседей у меня нет ближе чем за милю. — Он выпрямился, насколько мог. — Не было нашего разговора. Не пишите моего имени, куда не след.

— Я записываю для себя, — сказал я. — В суд вас никто силой не потащит.

— То-то и оно, что силой не надо. — Он усмехнулся горько. — Тут быстро могут сделать так, чтобы человек сам замолчал. — Он взялся за ручку двери. — Поезжайте, агент. К Дейтону если поедете, только при свете дня и не один. Хотя… — Он помолчал. — При свете дня на людях, он вам чаю нальет и в глаза будет смотреть честнее честного. Такие они днем все святые.

Он медленно притворил дверь и я услышал, как звякнула цепочка и щелкнул засов.

Я постоял еще на крыльце, дописывая последние строки, спрятал блокнот в нагрудный карман и пошел к машине. Кассия подняла голову с сиденья.

Из трубы над домом Пикетта по-прежнему вился дровяной дым, ровно поднимаясь в неподвижный морозный воздух. В окне за занавеской мне почудилось его лицо, он смотрел мне вслед, проверяя, уезжаю ли я.

Я сел в «Скаут», завел мотор и поехал назад в Спрингфилд, размышляя над тем, что услышал.

Ниточка тянулась к Дейтону Дилларду.

Полдня после возвращения от Пикетта я просидел над блокнотом, сводя нити воедино и понял, что показания старика в суд не понесешь, а слух про охотничье снаряжение Диллардов так и останется их версией, пока я не положу на стол то, что не зависит от человеческой памяти и страха.

Камень не запугаешь. Раствор не уговоришь молчать. Я снял трубку и позвонил Прайсу на кафедру геологии.

Он отозвался сразу, будто сидел у аппарата. Я объяснил, чего хочу, вернуться в пещеру, взять образцы раствора с краев старой замуровки.

Той самой, первой, за которой лежал Бэйнс, чтобы понять, когда ее клали и что там за состав. Прайс хмыкнул в трубку, сказал, что он только геолог и разбирается в камнях, а вот раствор это химия.

На кафедре химии у него есть знакомый, доктор Эверетт, который делает анализ цемента и заполнителя как по нотам. Мы договорились встретиться на следующее утро у входа в пещеру.

Назавтра мы спустились в западный ход вдвоем. Прайс шел впереди с карбидной горелкой на каске, я следом, с «Кел-Лайтом» и кейсом для образцов. Кассия дошла до развилки, села и осталась на месте, как в прошлый раз.

У вскрытой ниши я надел резиновые перчатки, достал стерильный нож и маленькие стеклянные баночки с притертыми крышками. Раствор брал с трех мест, у пола, посередине, по верху кладки, соскребая по щепоти с краев швов, где камень примыкал к замуровке, и ссыпая каждую пробу в отдельную баночку.

На крышках подписывал карандашом место и дату. Прайс светил и придерживал блок, чтобы я не задел соседние швы.

Раствор старой кладки крошился иначе, чем свежей, насквозь серый, схватившийся намертво за полтора десятка лет, с тонкой кальцитовой корочкой поверху. Эту корку я тоже снял отдельно, в свою баночку.

Отщипнул и кусочек заполнителя покрупнее. В сером теле раствора поблескивали красноватые зернышки, я отложил их отдельно.

Поднялись, заперли решетку и в тот же день я отвез баночки в университет, в кирпичный корпус химии за Дейли-холлом. Доктор Эверетт оказался моложе Прайса, лысоватый, в очках и прожженном кислотой халате, с бурыми пятнами реактивов на пальцах.

Он выслушал меня, повертел баночки на свет, сказал, что за час не управится. Нужно растворить пробы, осадить, прокалить, посмотреть заполнитель под микроскопом, и велел прийти после обеда.

Я пришел и присутствовал при анализе сам, от начала до конца, не потому, что понимал химию, а потому, что улику нельзя выпускать из поля зрения от изъятия до заключения. Иначе в суде ее законность поставят под сомнение вопросом о том, где она была в период времени между лабораторией и протоколом.

Эверетт работал у вытяжного шкафа, под стеклянным колпаком, среди колб, бунзеновских горелок и склянок с притертыми пробками. Растворял пробу в кислоте, отделял нерастворимый осадок, песок от связующего, взвешивал на аналитических весах под стеклом, сдувая пылинки. Песок промывал, сушил и рассыпал тонким слоем под бинокулярный микроскоп.

— Связующее это портландцемент, — сказал он, отрываясь от окуляров и записывая цифры в журнал. — И вот что любопытно. Соотношение примесей, гипса и помол характерные для этого состава. Но это не любой портландцемент. Это марка «Пионир». — Он снял очки и протер о халат. — Я ее знаю, мальчишкой на стройке мешал. Мололи ее на заводе в этом штате до шестьдесят второго года, потом завод закрыли, оборудование продали, а марку сняли. После шестьдесят второго «Пионира» в продаже не было. Кто клал раствор из этого цемента, делал это не позже шестьдесят второго года.

Это сходилось с анализом Прайса. Но мне надо было узнать другое.

Эверетт подвинул мне микроскоп.

— А теперь песок. Гляньте сами.

Я наклонился к окулярам. В поле зрения лежали обкатанные речные зернышки, серые и желтоватые, а среди них угловатые, полупрозрачные осколки густого красного цвета, как застывшая кровь.

— Красный кремень, — сказал Эверетт. — Речной песок, окатанный водой, брали с отмели. А этот кремень приметная штука. Не всякая река его дает. — Он постучал карандашом по столу. — Я по молодости с геологами хаживал. Такой красный кремень в здешних краях сыплется в реку Джеймс с одного-единственного обнажения, ниже Галены, на излучине в округе Стоун. Других выходов рядом нет. Песок с того переката ни с чем не спутаешь, он этим красным крапом и отличается.

Эверетт дал письменное заключение по анализу, на бланке кафедры, с датой и подписью. Я уложил его в папку вместе с фотографиями раствора.

Выходило, что замуровку клали не приезжие, случайные люди. Делали из того цемента, что был в ходу до шестьдесят второго года. Причем делали тем песком, что берут с конкретной отмели на Джеймсе под Галеной, в двух шагах от диллардовских земель.

Это уже не показание свидетеля, которого можно запугать. Это камень и песок, и они говорили сами за себя.

Оставалось узнать, кто в конце пятидесятых в том районе умел класть бетон и мог подвезти песок с того самого переката. Я снова поехал в Галену снова.

На этот раз в торговую палату округа Стоун, в боковую пристройку к зданию суда, где в таких же дубовых шкафах хранились регистрации местных промыслов и подрядов.

Девушка за стойкой выдала мне подшивку коммерческих регистраций пятидесятых годов без особых расспросов, едва глянув на удостоверение. Я листал картонные карточки одну за другой, рассматривал лавки, мастерские, лесопилки, дорожные подряды, пока не наткнулся на нужную.

«Диллард и сыновья, строительные работы, бетонные фундаменты». Регистрация пятьдесят четвертый год.

В графе адрес значилась ферма Карла Дилларда, дорога к востоку от Озарк-Сити. Я уже знал эту дорогу, к востоку от Озарк-Сити, у леса, где как говорил Пикетт, жил Дейтон.

Контора, как выяснилось из приписки, уже прекратила работу. Прежний владелец, Карл Диллард, умер в шестьдесят шестом году.

Я выписал данные, но что-то не сходилось. Карл числился владельцем, однако судя по возрасту в записи, в пятьдесят восьмом он уже был старик.

Вряд ли сам месил этот бетон. Кто-то делал эту работу за него.

Чтобы узнать кто это был, регистрации торговой палаты не хватало, там значился только владелец. Нужны налоговые книги округа, где подряд расписан подробнее.

Там указано, кто платил за патент, нанимал работников, на чье имя шли начисления. Их по первому слову не выдавали, личные податные сведения это закрытая часть.

Я вернулся в Спрингфилд, составил аффидевит, обосновал связь с федеральным расследованием убийства и через судью получил ордер на доступ к налоговым записям округа Стоун по конторе «Диллард и сыновья» за пятидесятые и шестидесятые годы.

С ордером податной отдел открыл книги. Я сел за них в том же архивном здании, под лампой, среди шкафов «Шоу-Уолкер» и провел над ними половину дня, ведя пальцем по графам.

Карл Диллард значился владельцем и держателем патента на бумаге. Но в строках о ведении работ, найме сезонных рабочих и о начислениях за подряды конца пятидесятых из года в год повторялось одно имя, брата Карла, того, кто фактически вел дело, нанимал людей, подписывал бумаги и получал по ним деньги.

Дейтон Диллард.

Я закрыл книгу и долго сидел, глядя на собственную запись в блокноте. Тот самый, кто, по словам Пикетта, в пятьдесят восьмом следил в клане за порядком и решал щекотливые вопросы вроде Роя Бэйнса. Как бы теперь к нему подобраться?