К шести вечера в офисе остались мы вдвоем. Бетти ушла в половине шестого, накрыла машинку чехлом, выключила настольную лампу и пожелала спокойной ночи.

Дакетт уехал еще днем в округ Кристиан по делу о краденом тракторе. За матовым стеклом двери виднелся пустой и гулкий коридор федерального суда.

Я положил на стол Хоббсу папку с фотографиями из ниши и сел напротив. Снимки напечатаны в местной фотолаборатории, на бумаге «Кодак», восемь на десять дюймов, глянец.

Двадцать два пакета порошка на брезенте. Четыре банки «Болл» с деньгами. Армейский жетон крупным планом. Царапины на стенке ниши, длинные, на высоте около пяти футов четырех дюймов. Кости кистей у самой замуровки.

Хоббс достал прямую и черную трубку. «Данхилл», с откушенным до белизны мундштуком с одного бока за годы использования. Не торопясь набил ее из жестяной банки табака, утрамбовал большим пальцем, чиркнул деревянной спичкой и раскурил, втягивая щеки.

Потянулся сладковатый запах, с ноткой чернослива. Только после этого он раскрыл папку.

Я докладывал ровно, по порядку, по сложенным в деле листочкам.

Тайник в западном ходе. Свежая закладка, кальцит на ней не нарос, геолог Прайс дал по натеку полгода. Сорок четыре фунта амфетамина в двадцати двух пакетах. Деньги в банках, считать на месте не стал, опечатал. Сумка с запасным инструментом для замуровки, там проволока, замки и оберточная бумага. Тот, кто прятал, оставлял запас, чтобы заложить новую нишу не возвращаясь в город.

Потом доложил про скелет в первой нише.

— На армейском жетоне надписи, — сказал я. — Рой Д. Бэйнс. Группа крови, серийный номер. Я пробил номер через военный архив в Сент-Луисе. Бэйнс, Рой Делберт, рядовой первого класса, призван в сорок четвертом, демобилизован в сорок шестом. После войны вернулся сюда, в округ Стоун. Шофер, возил грузы. Числится пропавшим с осени пятьдесят восьмого.

Хоббс слушал, не перебивая. Смотрел то на снимок жетона, то в окно.

— Доктор Эйзнер дал заключение по костям, — продолжал я. — Следов удара нет, яда тоже. Но кисти рук лежат у самой кладки, пальцами к замуровке. Несколько фаланг с прижизненными переломами. И царапины по известняку, вот эти, горизонтальные. — Я тронул карандашом снимок. — На высоте плеча сидящего человека. Прайс смотрел камень, сказал что поцарапано ногтями, не инструментом. Бэйнса замуровали живьем. Он скреб стену, пока хватало сил.

В комнате стало тихо. Батарея под окном тихо пощелкивала. Хоббс держал трубку в руке, дым шел вверх ровной ниткой.

— Пятьдесят восьмой год, — сказал я. — Тогда же в холмах Диллард уже устанавливал свой порядок. Амфетамин в этих краях варят только они, Дакетт сказал это прямо. Тайник на старом контрабандном маршруте, их почерк. Бэйнс возил грузы. Думаю, он возил для них и в чем-то перешел черту, украл заговорил или просто узнал лишнее. Его убрали так, чтобы он умирал долго и страшно, в назидание прочим возчикам. А потом тем же ходом и в той же кладке заложили нишу с товаром в сотне ярдов глубже. Ясно что это делали одни люди.

Хоббс долго молчал. Затянулся, выпустил дым и посмотрел в окно на зимнюю Сент-Луис-стрит. Фонарь на углу качался под ветром и бросал по мокрому асфальту желтое пятно.

Потом мой новый босс медленно заговорил, без злости, просто называя вещи своими именами.

— Диллардов в этих краях не трогали двадцать лет, — сказал он. — Шерифы трех округов с ними в добрых отношениях. Коттер, которого ты видел в пещере, играет с младшим Диллардом в покер по четвергам. Судья Уоррен крестил внука Эрла Дилларда, держал младенца над купелью в баптистской церкви в Галене. — Он повернул трубку в пальцах. — Эти люди тут совсем не чужаки. Они тут с тех времен, когда округа еще не было на карте.

Я не перебивал его.

— Потянуть эту нитку без железных доказательств, — продолжал он, — значит развалить дело в суде за три дня. Присяжных наберут из соседей. Свидетели дружно скажут, что у них плохая память. Шериф потеряет половину папок. А потом, Митчелл, они найдут способ сделать жизнь в Спрингфилде очень неприятной. Не тебе, ты их Вашингтона, тебя тронуть непросто. Найдут кого другого. — Он сказал это ровно, глядя на огонек в трубке. — Я видел, как это делается. Не один раз.

Я молчал. За окном проехала машина, фары протянулись по потолку и ушли.

— А если доказательства будут железными? — спросил я.

Хоббс посмотрел на меня. Долгим взглядом, каким смотрят, прикидывая, чего стоит человек который говорит такие слова и насколько далеко он готов зайти.

Затянулся еще раз. Положил трубку на медную пепельницу.

— Тогда посмотрим, — сказал он.

Утром я поехал в Галену, в окружной центр Стоуна. Двадцать с лишним миль на юго-восток по тому же шоссе, что вело к пещере, потом поворот в город. «Скаут» шел легко по подмерзшей за ночь дороге, соль белыми разводами лежала по капоту. Кассия дремала на переднем сиденье, привалившись к дверце.

Здание архива стояло за зданием суда. Одноэтажное кирпичное строение под низкой крышей, с узкими окнами и чугунным скребком для обуви у двери.

Внутри пахло старой бумагой, пылью и керосином из обогревателя. Вдоль стен тянулись деревянные картотечные шкафы «Шоу-Уолкер», дубовые, потемневшие от времени, с латунными рамками для карточек на каждом ящике. Между шкафами едва можно было пройти боком.

За барьером сидела архивариус, сухая женщина лет шестидесяти, в шерстяной кофте, с очками на цепочке и седыми волосами, собранными в тугой узел. Табличка на барьере гласила «Э. Прайт».

Она подняла глаза, посмотрела на мое удостоверение, потом на меня, нисколько не удивляясь и не задавая вопросов.

— Эдна Прайт, — сказала она. — Что ищете?

— Заявление о пропаже человека. Осень пятьдесят восьмого года. Рой Бэйнс.

Она встала, прошла вдоль шкафов, ведя пальцем по латунным рамкам, выдвинула один тяжелый ящик, другой. Дерево шло туго потому что рассохлось.

Наконец она достала серую картонную папку, с растрепанными углами и положила передо мной на стол под лампой.

— Стол вон там. Папки не выносить. Карандашом писать можно, чернилами над папкой не работать.

Я сел и развязал тесемки.

Заявление было заполнено от руки, на бланке окружного шерифа. Подала его Маргарет Бэйнс, жена, в октябре пятьдесят восьмого.

Адрес Райская дорога, сельский маршрут второй. Я читал ее показания, выведенные старательным, чуть детским почерком.

Муж уехал в пятницу с грузом и не вернулся. Грузовик не нашли. Денег с собой взял мало. Из одежды ничего не пропало.

Дело закрыли через три месяца, в январе пятьдесят девятого. Отметка шерифа округа стояла внизу, написана выцветшими синими чернилами: «Покинул округ добровольно, финансовые затруднения». И подпись с росчерком.

Я смотрел на эту строчку. Человек, не взявший из дому ни одежды, ни смены белья, лежал замурованный в известняке в двенадцати милях отсюда и скреб стену ногтями. А в папке указано, что он уехал по своей воле из-за долгов.

Поверх старой записи, ниже, шла другая. Чернила свежие, синева ярче, почерк другой, ровный. Дата шестьдесят третий год, пять лет спустя. Надпись гласила «Дело закрыто окончательно».

Я смотрел на эту новую надпись дольше, чем нужно. Закрытое дело не трогают, чтобы написать, что оно закрыто.

Кто-то в шестьдесят третьем взял папку из шкафа, обмакнул перо и приписал лишнюю строчку. Только для того чтобы тот, кто откроет папку, сразу увидел, что тут нечего искать, все уже исследовано.

Я достал «Никон» и навинтил вспышку. Отснял папку целиком: обложку, заявление, показания вдовы, отметку шерифа, добавление шестьдесят третьего года.

Каждый лист по два кадра, с поправкой на осечку вспышки. Карандаш приложил для масштаба. Мисс Прайт смотрела на это поверх очков, но не сказала ни слова.

— У вас есть реестр арестованных за пятьдесят восьмой? — спросил я. — Книга задержаний по округу.

Она снова встала, прошла к дальнему шкафу, достала толстый переплетенный том в коленкоровом корешке, с тисненым годом на корешке: «1958». Положила передо мной.

Я листал с начала. Реестр велся по месяцам, от руки, графами: дата, имя, статья, кто доставил, исход. Январь, февраль, март, страницы шли подряд, исписанные тем же канцелярским почерком.

Дойдя до осени, я остановился.

Между августом и ноябрем не хватало двух листов. Сентябрь и октябрь, те самые два месяца.

Страницы не выпали сами, переплет держал крепко, у корешка остались узкие бумажные язычки. Их вырезали.

Аккуратно, по линейке, лезвием, срез шел ровной прямой линией сверху донизу, без зазубрин, без рваных краев. Не вырвали в спешке, а вырезали не торопясь, чтобы книга закрывалась как ни в чем не бывало и со стороны корешка ничего не было видно.

Сентябрь и октябрь пятьдесят восьмого. Те месяцы, когда Рой Бэйнс перестал возвращаться домой с грузом.

Я провел пальцем по обрезу. Ровный и чистый.

Кто-то сидел вот за этим столом, при этой лампе, с линейкой и лезвием, и вырезал из окружной книги два месяца. Причем так чтобы это мог заметить только тот, кто станет искать специально.

Я раскрыл блокнот и записал увиденное. Снял том в развороте, тоже по два кадра, с приложенным карандашом у обреза.

Мисс Прайт стояла у барьера, сложив руки под грудью, и смотрела, как я фотографирую вырезанный корешок. Лицо у нее было сухое и неподвижное, но взгляд задержался на пустом месте в переплете чуть дольше, чем нужно.

— Давно вы здесь работаете? — спросил я.

— Тридцать один год, — сказала она.

Я закрыл том. Больше ни о чем не спросил, а она ничего не добавила.

Завязал тесемки на серой папке, поблагодарил, забрал «Никон» и блокнот. У двери оглянулся, она уже несла реестр обратно к шкафу, держа его обеими руками, как привыкла за три десятка лет.

Снаружи стоял серый день, тусклое солнце висело над голыми холмами. Кассия подняла голову с сиденья. Я сел в «Скаут», положил блокнот рядом и сидел минуту, не заводя мотор.

Затем поехал назад, в Спрингфилд.

Из Галены я вернулся уже в обед. Заехал в офис, где оказалось совсем пусто.

Вечером в пансион миссис Гарднер на Черри-стрит. Двенадцать лет она сдавала комнаты агентам Бюро, и в доме держался устоявшийся порядок, ужин в шесть, завтрак в полшестого, в комнатах не курить.

Кассия знала уже все углы в комнате, обошла их по привычке и улеглась у батареи.

Ужинали внизу, в общей столовой. Миссис Гарднер, вдова лет шестидесяти пяти, сухонькая, прямая, в фартуке поверх платья, подала тушеную говядину с морковью, кукурузный хлеб и кофе. Кассии поставила миску с обрезками мяса у двери, без разговоров, как начала делать с того дня как мы заселились.

Я ел и думал о вырезанных страницах. Потом спросил, между прочим, передавая ей блюдо с хлебом:

— Миссис Гарднер, вы давно в этих краях. Семья Диллард, что про них говорят?

Она перестала разливать кофе. Поставила кофейник на подставку, выпрямилась и посмотрела на меня поверх стола ровным взглядом.

— Про Диллардов тут вообще не говорят, мистер Митчелл, — сказала она. — Тут про них молчат.

— Почему?

— Потому что так дольше живут. — Она снова взялась за кофейник, налила мне, налила себе. Руки у нее не дрожали, но движения стали медленнее. — Мой муж возил лес из тех холмов. Тридцать лет назад. Кое-что видел, кое о чем догадывался. Был умный человек, умнее многих. И знаете, что он мне говорил? Не лезь к тем холмам, Мэри и тогда к тебе тоже не полезут.

Она села напротив и сложила руки на скатерти.

— Вы из ФБР, я знаю. Жетон, машина, все как полагается. Тут до вас жили агенты, не первый год сдаю. — Она помолчала. — И ни один из них Диллардов не трогал. Не потому, что трусы. А потому, что понимали, тронешь и беда придет не туда, куда ждешь. Не к тебе, а к соседу. К тому, кто рядом и послабее. — Она посмотрела на меня прямо. — Даже федералу с ними лучше не связываться. Простите старуху за прямоту.

— Спасибо, — сказал я. — Я не обижаюсь.

Она кивнула, словно сказала все, что хотела и больше к этому не возвращалась. Разговор пошел о погоде, о том, что к выходным обещают снег, о треснувшей трубе в подвале, которую надо чинить.

После ужина я поднялся к себе, написал в блокноте короткую запись по архиву, разделся и лег. Кассия устроилась в ногах кровати. Заснул я быстро.

Встал затемно, раньше завтрака. Оделся, спустился тихо, чтобы не будить хозяйку, но на кухне уже горел свет, миссис Гарднер собрала мне в дорогу два сэндвича в вощеной бумаге и термос с кофе, ни о чем не спрашивая. Я поблагодарил, взял сверток и вышел.

В «Скаут» я сложил, что нужно. «Смит-Вессон» Модель 19, револьвер калибра.357 магнум, с четырехдюймовым стволом, воронение еще новое.

Две сотни патронов «Ремингтон» в картонных пачках по пятьдесят штук, желто-зеленые коробки, тяжелые в руке. Кассия запрыгнула на переднее сиденье сама, едва я открыл дверцу.

Поехал на запад от города. Шоссе скоро сменилось двухполоской, потом грунтовкой, грунтовка ушла в холмы и дубовые рощи.

Голые деревья стояли по обе стороны, листва дубов не опала до конца, держалась бурыми клочьями на ветках. Дорога петляла, поднималась и опускалась по холмам.

Я выбрал место, которое приметил по карте, развилку к старой вырубке, где грунтовка обрывалась у оврага и до ближайшего жилья было мили три по прямой. Кассия всю дорогу держала нос в щели приспущенного окна, ловила запахи, держа уши торчком.

Приехал и заглушил мотор. Тишина стояла полная, только ветер шел верхами дубов да где-то далеко каркнула ворона.

Сперва выпустил Кассию. Она вылетела из машины, пробежала круг по вырубке, обнюхала бревна, поваленный сухостой, кострище под снегом, спустилась к оврагу и снова поднялась.

Дал ей побегать минут десять, пока сам осматривался. Потом подозвал, пристегнул поводок к карабину и привязал к молодому дубку поодаль, за будущей линией огня, чтобы не оказалась впереди и чтобы выстрелы не били ей в уши. Она поняла, легла, положила морду на лапы и стала смотреть, что я делаю.

Вдоль оврага лежало поваленное бревно, старое, в серой коре. Я достал из багажника десяток пустых консервных банок «Кэмпбелл», собрал их в магазине, сполоснул и сложил в мешок.

Поставил шесть штук в ряд на бревно, на разном удалении, ближнюю шагах в семи, дальнюю ярдах в двадцати пяти, остальные между ними. Отмерил линию огня шагами, бросил у ног пачку патронов.

Зарядил барабан. Шесть патронов, один за другим, латунь холодела в пальцах. Защелкнул, надел наушники, встал боком и поднял револьвер на вытянутой руке.

Первый выстрел ударил по холмам и ушел в деревья долгим раскатистым эхом. Отдача привычно толкнула руку вверх.

Ближняя банка слетела с бревна и кувыркнулась в снег. Я повел стволом, выстрелил по второй, по третьей.

Дальние давались хуже, ствол короткий, мушка прыгала. Промахнулся по пятой, поправился и попал по шестой.

Высыпал гильзы в ладонь, ссыпал в карман и зарядил снова. Расставил банки. Начал стрелять опять.

Так и работал, методично, пачка за пачкой. Стрелял с двух рук, потом с одной, потом отрабатывал быструю вскидку от бедра на ближней дистанции.

Пальцы сначала озябли от холода, потом разогрелись от работы. Ствол накалился, на воронении таяли редкие снежинки.

Запах сгоревшего пороха висел в стылом воздухе, серный, резкий, и не уходил, его относило ветром и снова прибивало.

Я не думал ни о Реестре, Вашингтоне, Томпсоне или о Холте. Ни о вырезанных страницах, ни о человеке, скребшем ногтями известняк.

Только вдыхал холодный воздух, ощущал тяжесть револьвера в руке, держал мушку на ржавой банке и слушал звук, уходящий в деревья. Перезарядить, выстрелить, собрать гильзы, расставить банки.

Простое дело, в котором нет места словам. Это работало как ничто другое, лучше сна, виски илилюбого разговора. Голова пустела и становилась ясной.

Расстрелял я почти все две сотни патронов. Когда в последней пачке осталось с десяток, опустил револьвер и постоял, переводя дух.

Уши гудели от выстрелов. Тишина после стрельбы казалась густой, плотной, как вата.

Собрал гильзы, сколько нашел в снегу, ссыпал в коробку, латунь не бросают, перезарядка выйдет дешевле.

Подобрал пробитые банки, бросил в мешок, не оставлять же железо в лесу. Отвязал Кассию.

Она вскочила, потянулась, пробежала к бревну, обнюхала россыпь гильз и чихнула от порохового духа. Я свистнул, она вернулась и запрыгнула в машину.

Развернулся и поехал назад по той же грунтовке.

На спуске, там, где от моей дороги отходила боковая тропа к заброшенной делянке, я притормозил. Взгляд зацепился. Сдал назад, остановился и вышел.

На боковой грунтовке, ярдах в двадцати от развилки, я нашел свежие следы шин. Протектор широкий, шины почти новые, рисунок четкий по подмерзшей грязи.

Машина заезжала сюда носом к моей дороге, постояла, под колесами натаяло и снова схватилось ледком, значит, стояла не минуту, а потом сдала назад, развернулась в три приема и ушла. Следы разворота ясно читались.

Я присел и осмотрел следы. Грязь под отпечатками промерзла за ночь, но поверх лег свежий слой, продавленный весом машины уже после рассвета.

Значит, она ездила тут утром. Пока я стрелял.

Отсюда мою вырубку не видно за гребнем, но отлично слышно. Две сотни выстрелов по холмам разносятся на мили.

Кто-то заехал на эту дорогу, заглушил мотор и стоял, слушал. Долго стоял, лед под колесами успел растаять и застыть. А потом развернулся и уехал.

Я выпрямился, оглядел пустую дорогу, голые дубы по сторонам, серое небо над гребнем. Никого. Только следы.

Достал «Никон» из машины, отснял отпечатки протектора и след разворота, приложил для масштаба монтировку из багажника. Замерил ширину колеи шагами, записал в блокнот.

Рисунок протектора зарисовал отдельно, он крупный, елочкой, такой ставят на пикапы и грузовики, не на легковую машину.

Кассия следила за мной через стекло дверцы.

Я убрал фотоаппарат, сел за руль и поехал в город. Всю дорогу думал уже не о банках на бревне.

Миссис Гарднер сказала, тронешь их и они к тебе придут. Неужели они уже пожаловали?