Дом Билли стоял на пологом холме в паре миль от отцовского. Крепкое кирпичное сооружение со стеклянной верандой и асфальтированным двором, из тех, которые человек строит, когда денег стало заметно больше, чем можно объяснить честным ремонтом глушителей.

Я подъехал к нему около десяти утра. Оттепель, начавшаяся накануне, убрала половину снега и превратила остальное в грязную кашу. С крыш капало, а грунтовки в холмах развезло до состояния горохового супа.

Я постучал в дверь. Потом еще раз, громче и назвался.

Дом ответил той особенной пустой тишиной, какую ни с чем не спутаешь, за дверью никого не было, и это чувствовалось без всяких доказательств.

У крыльца, носом к воротам, стоял пикап. Красный «Форд» новой модели, чистый и дорогой, полная противоположность ржавым колымагам, на каких ездила половина округа.

Я подошел к нему и положил ладонь на капот. Металл под рукой отдавал ровным, живым теплом, а из-под решетки радиатора еще тянуло нагретым маслом и тосолом.

Мотор заглушили самое большее полчаса назад, скорее минут пятнадцать.

Уехал, значит. Но недалеко. На другой машине, а эту бросил у крыльца, верный знак, что его дернули второпях, он не стал терять время на разворот.

В этих холмах телефон работает быстрее любого ордера, пока я собирал бумагу и ждал маршала, добрая половина округа уже знала, за кем я еду.

Куда именно уехал Билли, непонятно. Зато в двадцати ярдах, у соседского забора, обнаружился свидетель того сорта, каких я особенно ценю за прямоту и умеренность запросов, мальчишка лет десяти на велосипеде, наблюдавший с большим интересом, как взрослый дядя в пальто ощупывает чужой автомобиль.

Я подошел к нему. Мальчишка глядел настороженно, но с места не тронулся, любопытство пересилило осторожность, как оно и полагается в десять лет.

— Видел, как уехал мистер Харлоу? — спросил я.

Мальчишка пожал плечами с видом человека, готового к торгу.

Я порылся в кармане и выудил пачку жевательной резинки «Ригли», желтую, мятную, слегка помятую, но вполне симпатичную. В переговорах с малолетними свидетелями твердая валюта убеждает вернее любого жетона.

Мальчишка оценил предложение, счел его достойным и подобрел на глазах.

— Видел, — сказал он, забирая жвачку и распечатывая ее тут же. — Только что уехал. На большом черном джипе, не на красном пикапе. Гнал шибко.

— В какую сторону?

Он мотнул головой вниз по склону, вдоль грунтовки, уходившей в лес.

— Туда. К старому гаражу, что на отшибе, у ручья. Там дорога одна, больше некуда. — Он деловито сунул в рот вторую пластинку к первой. — Мистер Харлоу всегда туда гоняет. Иногда ночью.

Гараж на отшибе, у ручья, куда ведет одна дорога. Лучшего описания места, где человек прячет то, что не хочет показывать, я не придумал бы и я сам. Я поблагодарил свидетеля, посоветовал ему не жевать всю пачку разом, чтобы не слиплось и вернулся к машине.

Одна дорога туда и обратно, если верить карте округа, проходила мимо моста через Крей-Крик. Ехать за Биллом одному, без напарника и маршала, в глухой гараж на отшибе, куда он гоняет по ночам, затея, которую всякий инструктор в Куантико разобрал бы по косточкам в назидание будущим поколениям.

Но ждать я не мог, пока я отправлюсь за подмогой, Билли выгрузит из гаража все, что хотел спрятать и растворится в холмах. Я решил хотя бы посмотреть, оценить обстановку и если дело запахнет порохом, отойти и вызвать людей. План разумный ровно до той минуты, пока в него не вмешался сам Билли.

Грунтовка вниз по склону петляла между черных и голых дубов, оттепель превратила ее в сущее наказание. Колеса «Скаута» то и дело срывались в скольжение на раскисшей глине, я держал руль обеими руками и сбросил скорость до черепашьей.

Мигалку включать не стал. Красная лампа на крыше видна в этих холмах за милю, а спугнуть Билли раньше времени значило превратить осторожную разведку в гонку по бездорожью, чего мне решительно не хотелось.

Гараж я увидел сверху, с гребня, приземистая дощатая постройка у самого ручья, с распахнутыми воротами, а перед ней черный джип, «Шевроле Блейзер», торопливо брошенный поперек двора. Билли метался у ворот, закидывая в кузов какие-то коробки, даже издали видно, что человек спешит и нервничает.

Вот тут я и совершил вторую за утро ошибку, впрочем простительную. Ярдах в трехстах от гаража, у самого поворота на мост, я включил мигалку, рассудив, что прятаться уже поздно, а красная лампа порой действует на человека отрезвляюще и он сдается без глупостей.

На Билли Харлоу мигалка подействовала ровно наоборот.

Он вскинул голову, увидел мою машину, бросил коробку прямо в грязь и метнулся в кабину джипа с прытью человека, для которого федеральная машина с мигалкой означает не годы, а всю оставшуюся жизнь за решеткой. Мотор «Блейзера» взревел, задние колеса выбросили из-под себя два веера жидкой глины, и джип рванул со двора, не назад, ко мне, а вперед, к мосту, единственной дорогой прочь.

Дакетт как в воду глядел. Билли шахмат не знал, он сразу переворачивал доску.

Дальше все заняло меньше минуты, а помнится так, будто тянулось полчаса. Время в подобные мгновения имеет обыкновение густеть.

Я вдавил педаль, и «Скаут» пошел вниз по склону вдогонку, кренясь и скользя на раскисшей колее. Джип шел впереди ярдах в ста, набирая ход к мосту.

Билли гнал, как гонят люди, потерявшие голову, слишком быстро для такой дороги, оттепели и того, что ждало нас впереди.

А впереди ждал поворот. Грунтовка перед мостом через Крей-Крик уходила вправо крутой дугой, чтобы выйти на настил под прямым углом. Я успел разглядеть это еще с гребня и мельком подумать, что на такой скорости в этот поворот не впишется никто. Билли в него и не вписался.

На середине дуги задние колеса «Блейзера» окончательно потеряли сцепление с жидкой глиной. Джип пошел юзом, боком, красиво и страшно, разворачиваясь поперек дороги в облаке грязных брызг.

Билли крутанул руль в отчаянной попытке выправить машину, но на скользкой глине уже поздно, тяжелый джип тащил собственный вес. Он ударился передним колесом в невысокий земляной бруствер у обочины, подскочил, накренился и медленно, почти нехотя, завалился на бок.

Затем перевернулся через крышу и сполз в неглубокий овраг у самого устоя моста, туда, где под тонким льдом чернел ручей.

Грохот, скрежет сминаемого железа, звон стекла, и разом тишина, в которой только слышалась журчащая подо льдом вода да потрескивающий заглохший мотор.

Я осадил «Скаут» на обочине, не доезжая до поворота, схватил из бардачка полевой набор и бросился вниз, поскальзываясь на глине.

«Блейзер» лежал на боку в овраге, колеса еще крутились, из-под смятого капота шел пар. Ветровое стекло вылетело целиком и валялось в стороне на снегу мутной изогнутой пластиной.

Я добрался до машины, ухватился за раму дверцы, металл погнуло, дверь заклинило намертво, полез внутрь через проем, где вылетело стекло.

Билли Харлоу лежал в перекошенной кабине, наполовину сползший с сиденья. В такие машины сейчас ремней еще не ставили, но даже если бы были, толку от них при таком кувырке немного.

Крови я почти не увидел, это встревожило меня сильнее, чем напугала бы кровь. Голова его лежала под неправильным, невозможным для живого человека углом к плечу.

Я протиснулся глубже, подхватил его под мышки и упираясь ногами в смятую стойку, вытащил через проем наружу, на утоптанный снег у ручья. Уложил на спину, приложил два пальца к шее, под челюстью, туда, где положено биться жилке.

Ничего. Я держал руку долго, дольше, чем стоило, и не почувствовал под пальцами ровным счетом ничего.

Шея сломана. Характерный, неестественный поворот головы, отсутствие наружных ран, мгновенная смерть, все говорило об одном.

Перелом шейных позвонков от резкого броска при перевороте, из тех травм, когда умирают быстрее, чем человек успевает понять, что случилось. Билли Харлоу умер сразу, от удара о стойку кабины. Никакая скорая, окажись она хоть в ста ярдах, тут ничем бы не помогла.

Я сел на корточки рядом с телом на грязном снегу и перевел дух. Мотор тикал как часы, с моста мерно капала вода, подо льдом журчал Крей-Крик.

В неглубоком овраге только что оборвалась одна из тех ниточек, за какие я так упорно тянул последнее время. Оборвалась, не дав себя размотать, как оно чаще всего и случается в то мгновение, когда до конца остается совсем немного.

Ближайший телефон нашелся в четырех милях, на заправке у выезда на шоссе. Оттуда я и позвонил, сперва в офис, потом дежурному по округу Грин. Дежурный в трубке переспросил дважды, будто не поверил с первого раза, что человек по фамилии Харлоу лежит мертвым в овраге у Крей-Крик.

Пока ехали и собирались все, кому положено, я успел вернуться к мосту, отснять две пленки «Кодак» и обвесить место осмотра всем, чем полагается. Через час на грунтовке у поворота стало тесно от машин.

Первым, прыгая на колдобинах, подкатил зеленый «Плимут» шерифа округа Грин с помощниками, следом карета окружного коронера, потом еще две патрульные машины дорожной полиции штата, красные мигалки на крышах крутились вхолостую в сером полуденном свете.

Люди в форме высыпали к обочине, вниз потянулись санитары с носилками, кто-то натягивал вдоль дороги желтую ленту, привязывая ее к придорожным дубам.

«Гэлакси» Дакетта появился минут через двадцать после остальных. Дакетт вылез, оглядел овраг, перевернутый «Блейзер», желтую ленту и молча подошел ко мне.

От него пахло коровником и дальней дорогой, он приехал прямо из округа Кристиан, не заезжая в город. Позвонил в офис, узнал от Бетти новости и сразу приехал сюда.

— Живой, — сказал он вместо приветствия, оглядывая меня с ног до головы. — А он значит, нет?

— Шея сломана, — ответил я. — Умер сразу.

Дакетт постоял, глядя вниз, на укрытое брезентом тело у ручья. Ничего не сказал. Достал сигарету, чиркнул спичкой, прикрывая огонек ладонями от ветра и закурил.

Хоббс подъехал последним, на своем сером «Форде», аккуратно притерся к обочине позади всех машин. Вышел не спеша, в длинном пальто, застегнутом до горла, придерживая шляпу от ветра.

Спустился к оврагу, глянул на «Блейзер», тело под брезентом, на следы юза, черной дугой прочерченные по раскисшей глине от бруствера до устоя моста.

Долго смотрел на эту дугу. Потом повернулся ко мне.

— Ты все-таки поехал один, — сказал он тихо.

— Маршала вызвали в суд. Я не мог ждать, он бы ушел. — Ответил я и замолчал, больше сказать нечего.

Хоббс не ответил. Только сжал губы и коротко кивнул, не в знак согласия. Так кивают, когда приходится принять то, что уже случилось и ничего нельзя сделать, чтобы это изменить.

Коронер, сухой человек в очках и резиновых перчатках поверх пальто, спустился к телу вместе с двумя криминалистами из полиции штата. Тело сфотографировали еще раз, уже их аппаратами, замерили рулеткой расстояние от кабины до места, где я его уложил.

Один из криминалистов, молодой, в брезентовой куртке с эмблемой дорожной полиции, обошел «Блейзер» кругом, присел у передних колес, поскреб ножом налипшую на протектор глину и ссыпал ее в бумажный конверт. Другой замерял складным футом ширину и глубину следа юза, диктуя цифры напарнику, а тот записывал в блокнот на планшете.

Я показал криминалистам то, что снял и отметил до их приезда, точку, где задние колеса потеряли сцепление, отпечаток удара переднего колеса о земляной бруствер и борозду от опрокидывания. Они слушали, кивали и сверяли расстояние своими рулетками.

Картина сходилась без лишних вопросов. Машину занесло на скользком снегу и глине, водитель не вписался в поворот на скорости, поэтому перевернулся.

Ни следов другой машины рядом, ни тормозного пути от чужих колес, ни намека на то, что кто-то столкнул джип с дороги. Билли Харлоу разбился сам.

Коронер выпрямился и стянул перчатки.

— Перелом шейного отдела, — сказал он, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Свернул шею от удара об стойку при перевороте. Смерть мгновенная. Вскрытие подтвердит, но тут и так все ясно.

Санитары уложили тело на носилки, накрыли простыней и понесли наверх, поскальзываясь на глине. В эту самую минуту на гребне, там, где грунтовка выходила из леса, показалась еще одна машина.

Темно-синий «Кадиллак Де Виль», хром сверкал даже в серый день, белобокие покрышки «Файрстоун» чистые, без единого пятна дорожной грязи. Будто ехал он не по раскисшим холмам Озарка, а по бульвару в погожий день. Я уже видел его в тот первый день, когда только приехал в Спрингфилд.

«Кадиллак» остановился у самой ленты, за патрульными машинами. Мотор смолк.

С пассажирского места первым вышел человек в темном пальто и костюме, подтянутый, лет сорока, с гладким, ничего не выражающим лицом. Клинт Мерфи, адвокат. Он придержал заднюю дверцу.

Из машины медленно выбрался Рой Харлоу.

Шестьдесят два года. Высокий, сухой и прямой. На первый взгляд нисколько не изменился.

Твидовое пальто из хорошего сукна, серая шляпа и кожаные перчатки. Он выпрямился у машины, поправил перчатку на правой руке неторопливым, привычным движением и обвел глазами всю картину разом, овраг, перевернутый джип, желтую ленту, носилки под простыней, которые санитары как раз поднимали к дороге.

Патрульные расступились. Кто-то из помощников шерифа шагнул было к нему, но осекся и отступил. Мёрфи что-то тихо сказал шерифу округа Грин, тот кивнул и махнул рукой, пропустите.

Рой Харлоу подошел к носилкам. Санитары остановились.

Он не потянулся к простыне, не откинул ее. Неподвижно постоял над телом сына несколько мгновений, держа руки в перчатках сложенными перед собой.

Ветер трепал полы его пальто. Где-то внизу журчал подо льдом ручей, щелкал затвором фотоаппарат криминалиста.

Потом Рой Харлоу поднял голову и посмотрел на меня.

Он смотрел долго. Не с яростью, не с угрозой, на лице его не дрогнул ни один мускул, глаза оставались сухими и спокойными.

Он просто смотрел на меня через раскисшую дорогу, желтую ленту и тело сына на носилках между нами. Смотрел так, будто заносил мое лицо в какую-то книгу, куда прежде вносил цифры и имена, аккуратно и без спешки, зная, что запись эта останется навсегда.

Мёрфи едва заметно тронул его за локоть. Рой Харлоу не сразу, но отвел взгляд.

Повернулся, все той же ровной, неторопливой походкой вернулся к «Кадиллаку». Мёрфи придержал дверцу, старик опустился на сиденье.

Адвокат обошел машину, сел рядом с водителем. Мотор завелся мягко, почти беззвучно. Темно-синий «Кадиллак» развернулся на узком пятачке в три приема, поднялся по грунтовке к гребню и скрылся за деревьями.

Он не сказал ни слова. Ни мне, ни шерифу, ни коронеру. Но молчание это стояло над оврагом еще долго после того, как машина уже скрылась за поворотом.

Дакетт бросил сигарету в снег и придавил каблуком.

— Ну вот, — сказал он тихо. — Теперь начнется.

Хоббс глядел на опустевший гребень, где минуту назад скрылся «Кадиллак». Лицо у него сделалось старым и усталым.

— Отвезите тело, — сказал он коронеру, не оборачиваясь. — И оформите все до последней запятой. Каждый замер, каждый снимок, каждую борозду на дороге. — Он помолчал. — Чтобы, когда начнут спрашивать, у нас на любой вопрос имелась бумага.

Санитары понесли носилки к машине. Криминалисты складывали инструмент. Ветер гнал по мосту сухую снежную крупу, она оседала на черной дуге следа, медленно затягивая его белым.

Хоббс посмотрел на меня и сказал:

— Не надо было ехать тебе одному. Я же предупреждал.

Затем развернулся и ушел к машине. Коронер и полицейские стояли поодаль, не решаясь приблизиться, как будто я прокаженный.