Утро выдалось тихое. Бетти печатала протокол по делу об угоне скота, стучала клавишами ровно, размеренно, и этот стук да шипение батареи составляли весь звук в трех комнатах офиса на Сент-Луис-стрит.

Хоббс сидел над бумагами по делу Билли Харлоу, разложенными веером на столе и хмуро проглядывал заключение коронера. Кассия дремала в углу у вешалки.

Дверь с матовым стеклом отворилась без стука.

Клинт Мёрфи вошел так, будто заглянул к старым знакомым по пути, неторопливо, вежливо, в темном костюме без единой складки, в руке кожаный портфель. Снял шляпу у порога.

Гладкое лицо ничего не выражало, кроме учтивого спокойствия человека, привыкшего входить в любые двери и всюду встречать уважительное отношение.

— Джентльмены, — сказал он ровным голосом без всякого горского выговора. — Мисс Коул.

Бетти перестала печатать. Хоббс медленно поднял голову от бумаг. Кассия открыла глаза, подняла морду, но не встала, только смотрела на вошедшего, не мигая.

— Мистер Мёрфи, — сказал Хоббс. — Чем обязаны?

— Я тут проездом. — Мёрфи поставил портфель на край свободного стола и щелкнул двумя замками. — Заглянул выразить, так сказать, передать небольшое послание от семьи. У Харлоу тяжелая утрата как вы знаете. Молодой человек, вся жизнь впереди. — Он говорил гладко, ни к кому в отдельности не обращаясь, а взгляд его тем временем остановился на мне. — Мистер Митчелл. Вас-то мне и надо.

Я не ответил. Мёрфи открыл портфель, помедлил, извлек оттуда небольшой предмет и положил его на стол. На самую середину, под свет настольной лампы, чтобы всем стало видно.

Пучок конского волоса, черного, жесткого, длиной в ладонь, туго перевязанный посредине черной вощеной бечевкой в три оборота. Концы бечевки коротко обрезаны.

Волос лежал на исцарапанном дереве стола аккуратным жгутом, поблескивая под лампой, и от вида его в комнате что-то неуловимо переменилось.

Бетти, глянув на предмет, медленно отвела руки от машинки и опустила их на колени.

— Что это? — спросил я.

— Так, старая вещица. — Мёрфи закрыл портфель и опять щелкнул замками. — В холмах, знаете, свои обычаи. Люди там простые, чтят память предков, держатся заведенного порядка. — Он надел шляпу, поправил поля двумя пальцами. — Оставлю вам. На память.

Хоббс смотрел на конский волос, и лицо его менялось на глазах. Кровь отлила от щек, губы сжались в белую нить.

Я видел этого человека спокойным перед Диллардами и невозмутимым под угрозами по телефону, но таким я не видел его ни разу. Он медленно поднялся из-за стола, опираясь ладонями о столешницу и постоял так, глядя на маленький черный жгут, словно на живую гадюку, свернувшуюся посреди его офиса.

Мёрфи направился к двери. У порога остановился, обернулся вполоборота, все с той же учтивой полуулыбкой.

— Да, вот еще. — Он произнес это так же ровно, как говорил о погоде. — Обе семьи договорились действовать сообща. Такого в округе не случалось… — он чуть помедлил, подбирая слово, — да лет тридцать не случалось, пожалуй. Старики говорят, даже дольше. — Полуулыбка стала чуть заметнее и тут же погасла. — Так что времени у вас, мистер Митчелл, поменьше, чем вам, должно быть, кажется. Всего доброго.

Дверь с матовым стеклом мягко затворилась. Неторопливые шаги простучали по коридору, стихли вдали.

Через минуту с улицы донеслось мягкое урчание мотора, и оно растаяло в стороне Колледж-стрит.

В комнате стояла тишина. Батарея шипела.

Кассия встала, подошла к столу, потянула носом воздух над черным жгутом и, прижав уши, тихо, утробно заворчала. Хоббс опустился обратно в кресло.

Долго молчал. Потом потер переносицу большим и указательным пальцами.

— Убери собаку, Митчелл, — сказал он глухо. — И сядь.

Я оттащил Кассию за ошейник к вешалке, уложил и сел напротив Хоббса. Он смотрел на конский волос, не притрагиваясь к нему.

— Двадцать лет я тут, — сказал он наконец. — Слыхал про такое, но в руках держать не доводилось. Думал, старухины сказки. — Он поднял на меня глаза. — Это приговор, Митчелл. Не угроза. Угрозу шлют, когда хотят напугать и заставить отступить. А это шлют, когда уже решили действовать и отступать не собираются.

Бетти встала, молча налила из старой машины «Максвелл Хаус» чашку кофе и поставила передо мной. Руки у нее чуть подрагивали.

— В холмах так помечают человека, которого приговорили всем миром, — продолжал Хоббс. — Конский волос старая примета, еще от дедов. Раньше его слали в дом, вешали на дверь или клали на порог. — Он говорил медленно, тщательно. — Штука в том, что метку эту видишь не только ты, но и все прочие жители округа. Ее не пошлют втихую. О ней будут знать. А раз знают все, то клан, пославший ее, уже не может отступить, не потеряв лица. Отступить перед другими семьями для них хуже смерти. Пошел на такое, значит доведи до конца, иначе тебя самого перестанут уважать в холмах. А без этого там не живут, там пропадают. — Он помолчал. — Поэтому назад дороги нет ни у них, ни, боюсь, у тебя.

— Обе семьи, — сказал я. — Харлоу и Дилларды.

— Вот это и есть самое скверное. — Хоббс устало откинулся назад. — Харлоу и Дилларды тридцать лет не действовали сообща. Они друг друга терпеть не могут, у них старые счеты, дед за деда. А тут они вместе, разом, на одного человека. — Он тяжело посмотрел на меня. — Сами по себе они на такое не пошли бы. Прикончить агента ФБР в открытую значит навлечь на округ столько федералов, что весь их бизнес встанет на годы. Рой Харлоу это понимает лучше нас с тобой. Осторожный, терпеливый, он бы сто раз отмерил. Значит, кто-то сверху дал им понять, что это не запрещено. Их прикроют из Вашингтона, за это им ничего не будет, если сделают все красиво. — Хоббс постучал пальцем по столу рядом с черным жгутом, не касаясь его. — Без такой отмашки они бы в жизни не рискнули.

За окном по Сент-Луис-стрит проехал грузовик.

— И еще, — сказал Хоббс тише. — Раз метку прислал Мёрфи, а не подкинули ночью на порог, значит, тебя не собираются убивать напоказ, на дороге, при свидетелях. Показательная смерть это когда хотят другим внушить страх. А тут иначе. Тебя уберут тихо. — Он выдержал паузу. — Чтобы человек по фамилии Митчелл однажды вышел из офиса и не доехал до дома. Ни тела, ни машины, ни следа. Уехал агент из Спрингфилда и пропал, кто ж его знает куда. В этих холмах, Митчелл, есть места, где человека не найдут и через сто лет. Пещеры. Старые шахты. Лощины, куда никто не ходит.

Он замолчал. Бетти опустилась на свой стул, но печатать не стала. Кассия у вешалки не сводила глаз с черного жгута на столе.

— Что мне делать? — спросил я.

— Пока ничего резкого, — сказал Хоббс. — Не суетись. Я сегодня же сяду на телефон, подниму старые связи, попробую понять, откуда дует ветер. А ты не дергайся, из офиса не ногой. Кто у тебя дома, в пансионе?

— Хозяйка. Миссис Гарднер.

Хоббс медленно кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то, чего он не сказал вслух.

— Подумай и об этом тоже, — обронил он и отвернулся к телефону.

Домой я в тот вечер поехал не сразу. Черный жгут конского волоса Хоббс убрал в конверт для вещдоков и запер в сейф.

На выезде из города, у поворота на шоссе, светилась вывеска придорожной закусочной «Хэппи Дэйз», красные буквы, половина неона перегорела.

Я оставил «Скаут» на гравийной площадке, а Кассию в машине и зашел внутрь. Есть не хотелось, но пустой желудок к ночи ни к чему, а дома, я знал, кусок в горло не полезет.

Внутри пахло жареным луком, кофе и сигаретами. Пара дальнобойщиков ужинала у стойки, в углу светился и тихо гудел джукбокс «Рок-Ола», крутил что-то из Мерла Хаггарда.

Я сел в кабинку у окна, заказал кофе и бургер у немолодой официантки с блокнотом на переднике. В соседней кабинке сидел молодой человек лет двадцати пяти.

Худой, в вельветовом пиджаке с кожаными заплатами на локтях, не из здешних дальнобойщиков и не из фермеров. Перед ним стыла чашка кофе, а на столе лежал раскрытый блокнот, он что-то черкал в нем шариковой ручкой, поглядывая в окно на шоссе.

Заметив, что я устраиваюсь рядом, он кивнул мне без особого интереса и вернулся к своим записям.

Официантка принесла кофе.

— Скверная погодка, — заметил молодой человек, не поднимая головы от блокнота, так, чтобы просто заполнить тишину. — Дороги в холмах, говорят, совсем развезло.

— Никуда не годятся, — согласился я.

Он глянул на меня внимательнее, на пальто, портфель у ноги, на то, как я сел лицом к двери.

— Вы не местный, — сказал он и добавил чуть подумав: — И не проездом. Проезжие в «Хэппи Дэйз» не заходят, тут кормят так себе. — Он усмехнулся. — Я Дэнни Рурк. Пишу для «Ньюс-Лидер». Городская хроника, происшествия, что дадут. — Он поморщился, будто сказал лишнее. — Что позволят писать, вернее.

— Позволят писать?

— У нас владелец газеты осторожный, — сказал Рурк, понизив голос и наклонившись через проход. — Есть темы которые лучше не трогать. Тут в округе имена, знаете, есть такие… напишешь, и выпуск не выйдет, а тебя переведут писать про выставку тыкв. — Он покрутил ручку в пальцах. — Владелец наш с кое-какими людьми в холмах, скажем так, в добрых отношениях. Реклама, объявления, то-се. Так что кое-что мы про эти холмы знаем, а печатать не печатаем.

Он говорил горячо, вполголоса, с той жадностью человека, который давно носит в себе большой материал и не может его выпустить. Потом спохватился и откинулся назад.

— А вас-то как звать? Раз уж я разболтался.

— Митчелл, — сказал я. — Итан Митчелл.

Рурк замер. Ручка остановилась. Он посмотрел на меня уже совсем иначе, так смотрят, когда за соседним столом вдруг оказывается сидит голливудская звезда или сенатор штата.

— Митчелл, — повторил он тихо. — Из бюро. Тот самый. — Он подался вперед, и в глазах его загорелось что-то жадное и опасливое разом. — Это правда то, что говорят? Что вы арестовали Дейтона Дилларда за то старое дело в пещере, а через пару дней Билли Харлоу разбился насмерть, уходя от вашей машины? Оба клана потерпели урон за пару недель? — Он сглотнул. — Про такое в этом округе не слыхали никогда.

Официантка поставила передо мной бургер. Я не притронулся к нему.

— Много чего говорят, — сказал я ровно. — Не всё правда.

— Но дыма без огня не бывает. — Рурк не отставал, глаза горели. — Мистер Митчелл, я три года сижу на этом месте. Собираю по крохам материалы и складываю в стол. У меня папка дома вот такая. — Он развел пальцы на два дюйма. — А напечатать нельзя. Но если кто-то снаружи, из федеральных, начал их наконец трясти по-настоящему…

— Я вам ничего не говорил, — прервал я его. — И цитировать меня не станете. Ни слова, ни строчки. Ясно?

Рурк осекся, разочарованный до глубины души.

— Ясно.

Я отпил кофе, помолчал, глядя в окно на темнеющее шоссе. Потом достал из кармана листок, написал на нем номер офиса и придвинул через стол.

— Вот телефон. Если со мной… — я помедлил, подбирая слова, — если со мной что-то случится или если вдруг вы что-то услышите. Позвоните туда, спросите Хоббса. И тогда, может, вы напечатаете свою папку.

Рурк взял листок, посмотрел на номер, потом на меня. Веселое любопытство сошло с его лица, сменилось чем-то серьезным.

— Что происходит, мистер Митчелл? — спросил он тихо.

— Пейте свой кофе, — сказал я, вставая и кладя на стол доллар с мелочью. — И держите этот номер при себе.

До пансиона миссис Гарднер на Черри-стрит я добрался в девятом часу. В окнах первого этажа горел свет.

Я поднялся на крыльцо, Кассия протиснулась в дверь передо мной, я вошел следом и сразу понял, что-то не так.

Миссис Гарднер сидела в гостиной в кресле, не за обычным своим вязанием и не у телевизора. Просто сидела, сложив руки на коленях, прямая и встревоженная. Увидев меня, она поднялась.

— Мистер Митчелл. — Голос у нее подрагивал. — Вам звонили днем. Дважды.

— Кто?

— Не назвались. — Она комкала в руках край фартука. — Мужчина. Спрашивал вас, а когда я сказала, что вы на службе, стал спрашивать другое. — Она понизила голос, будто в пустом доме кто-то мог подслушать. — Когда вы обыкновенно приходите с работы, в котором часу ложитесь. Один вы живете или нет, кто еще бывает в доме. — Она посмотрела на меня, в глазах ее стоял страх, какого я у этой спокойной женщины еще не видел. — Я сперва подумала из бюро, по делу. А потом… голос такой был. Не по-хорошему выспрашивал, мистер Митчелл. Не по-хорошему.

За окном скрипнула ветка на ветру, шаркнула по стеклу. Кассия у моих ног вскинула морду к окну и застыла, вслушиваясь в темноту двора.

Я стоял в теплой прихожей, пропахшей выпечкой и вязальной шерстью, смотрел на встревоженную пожилую женщину, двенадцать лет сдававшую комнаты агентам бюро без единой беды и понимал, что оставаться под этой крышей еще на одну ночь значит привести беду прямо к ее порогу.

Тот, кто звонил днем, спрашивал не для того чтобы поздравить меня с днем рождения.

— Миссис Гарднер, — сказал я как можно спокойнее. — Мне нужно собрать вещи.

В тот же вечер я уехал несмотря на настойчивые просьбы хозяйки остаться. И первым делом заехал в другое место.

Оружейный магазин Дорси стоял на южной окраине Спрингфилда, у самого края города, где кончались жилые кварталы и начинались поля. Приземистое кирпичное строение с жестяной вывеской «Оружие и рыболовные снасти Дорси» и решетками на окнах.

Я подъехал туда, оставив Кассию в машине. Над дверью звякнул колокольчик.

Вдоль дальней стены тянулась стойка с длинноствольным оружием в деревянной пирамиде под замком, за прилавком под наклонным стеклом лежали револьверы и пистолеты на зеленом сукне, а на полках у стены громоздились желтые и зеленые коробки патронов, рыболовные катушки, охотничьи ножи, компасы и мотки веревки. У кассы гудел электрический обогреватель, а рядом на плитке вскипал кофейник.

За прилавком стоял пожилой мужчина лет семидесяти, в клетчатой фланелевой рубашке и вязаном жилете.

Седые волосы коротко острижены по-военному, на переносице очки в тонкой стальной оправе, а на левой руке недоставало двух пальцев, мизинца и безымянного. Он поднял глаза от газеты, отложил ее и оглядел меня спокойно и внимательно.

— Добрый вечер, — сказал он. — Вообще-то мы закрываемся, но чем вам помочь?

— Мне нужна винтовка. — Я подошел к прилавку. — Дальнобойная. С хорошим боем на дистанции. И оптика к ней.

Старик кивнул и не спеша вышел из-за прилавка. Отпер пирамиду ключом на цепочке и снял с нее две винтовки, одну за другой, разложив на прилавке поверх куска войлока.

— Вот две малышки, о которых стоит говорить всерьез. — Он положил ладонь на первую, с прикладом из темного орехового дерева, с вороненым стволом. — «Ремингтон Семьсот». Самая ходовая винтовка в стране, выпускают с шестьдесят второго. Затвор надежный, кучность отличная, ствол под патрон тридцать-ноль-шесть. — Он передвинул руку ко второй, с более изящным ложем. — А это «Винчестер Семидесятый». Старая школа, «ружье стрелка», как его зовут. После шестьдесят четвертого их удешевили, знатоки ворчат, но бьет по-прежнему отменно.

Я взял «Ремингтон», вскинул к плечу и повел стволом к зарешеченному окну. Ложе плотно легло в руку, вес распределялся ровно. Навскидку около семи с четвертью фунтов.

— Какая дистанция вас интересует? — спросил старик, наблюдая, как я держу винтовку.

— Скажем, до трехсот ярдов. Может, дальше.

— Тогда берите тридцать-ноль-шесть и не прогадаете. — Он кивнул на «Ремингтон» в моих руках. — Патрон старый, надежный, бьет верно и держит убойную силу. К нему на любой заправке от Спрингфилда до Талсы патроны найдутся. А вот к чему поэкзотичнее в этих краях замучаетесь искать.

Я опустил винтовку.

— Беру эту. Что посоветуете из оптики?

Старик достал из-под прилавка два прицела в картонных коробках.

— «Уивер» четырехкратный, — сказал он, ставя первый на прилавок. — Крепкий, недорогой, полстраны с такими охотится. Или вот «Лейпольд», подороже, но стекло светлее, в сумерках выигрываете лишние полчаса стрельбы. — Он чуть помедлил. — Если человеку важно бить в плохом свете, ранним утром или в потемках, я бы не жалел денег на «Лейпольд».

— Давайте его, — сказал я.

Он кивнул, будто одобряя выбор и отложил прицел в сторону. Пока он выписывал квитанцию и подбирал кольца для крепления, взгляд его несколько раз скользнул по мне, по лицу, пальто и по тому, как я стоял вполоборота к двери. Наконец он отложил карандаш.

— Вы ведь тот федерал, — сказал он ровно, без вопроса. — Митчелл. Которому сегодня метку прислали.