Эймс перезвонил в офис в семь сорок две утра, как и обещал.

Я сидел за столом, доедая овсянку, принесенную из кафе «Пэтти» в картонном стакане, и читал утреннюю «Спрингфилд Лидер-Пресс» по диагонали. Кассия лежала под батареей, в той же позе, что и вчера вечером перед моим уходом. Дакетт пил кофе у окна, не присаживаясь на стул.

Бетти подняла трубку.

— Бюро, Спрингфилд… Доброе утро, Джим… Сейчас, передаю. — Прикрыла мембрану ладонью. — Лерой. Это Эймс.

Дакетт взял трубку. Слушал недолго. Сказал три-четыре «угу», потом «понял», потом «через двадцать минут, у входа в Аркадию». Положил.

— Эймс ждет нас у себя в лаборатории, в управлении, в подвале. Хочет показать сам, под микроскопом. Говорит, по телефону лучше не рассказывать.

— Поехали.

— Один момент. — Дакетт снял трубку и набрал короткий городской номер. — Хэл? Дакетт… Доброе утро. По делу Хейга… подъезжай в полдесятого к управлению сельского хозяйства, на Аркадию. Лаборатория Эймса. У нас есть результат. Потом, скорее всего, поедем к Берку и придется тебе оформлять… Хорошо. До встречи.

Положил трубку.

— Коттер?

— Майлс, наш окружной шериф по Спрингфилду. У Берка ферма в округе Грин, не в Стоуне. Коттер тут не нужен. Будет Майлс.

— Хорошо.

Эймс ждал нас в подвальной лаборатории управления сельского хозяйства штата Миссури, в нижнем этаже здания на Аркадия-стрит. Здание двухэтажное, кирпичное, тридцатых годов постройки, с входом со двора, через железную дверь с матовым стеклом «ЛАБОРАТОРИЯ. Без пропуска вход запрещен».

Внутри длинный коридор с линолеумом «Армстронг» в крапинку, с зеленым масляным крашением стен до высоты в четыре фута и побелкой выше, с люминесцентными «Силвейниями» под потолком и запахом формалина, въевшимся в стены еще со времен первых программ по борьбе с туберкулезом скота.

Лаборатория Эймса занимала три комнаты: химическая, микробиологическая и кабинет инспектора. Мы прошли в микробиологическую.

Комната размером пятнадцать на двенадцать футов, с двумя длинными столами по стенам, покрытыми ламинатом «Формайка» бежевого цвета. На столах два микроскопа «Бауш и Ломб», один монокулярный, один бинокулярный с тринокулярной насадкой для фотографирования.

Между ними стояли газовая горелка Бунзена, бутыли с фуксином и метиленовой синью в коричневом стекле, штатив с пробирками. Над столом медицинский лоток из нержавейки на полке, набор пинцетов, скальпелей и предметных стекол в стерилизаторе «Кастл».

Эймс стоял у бинокулярного микроскопа, в белом халате поверх обычной одежды, в круглой шапочке, надетой неровно. Перед ним на столе лежали открытый журнал лабораторных исследований, стеклянная коробочка с препаратами, два предметных стеклышка и фотокамера «Лейка» на штативе над окуляром.

— Ну джентельмены. Заходите. — Не поднимая головы. — Сейчас покажу. Я с шести часов утра микроскопирую, голова уже звенит, но картинка чистая.

Я снял пальто, повесил на крючок у двери. Дакетт сделал то же самое.

— Хоббс подъедет к девяти тридцати, — сказал Дакетт.

— Хорошо. К тому времени я и второй препарат досмотрю. — Эймс отодвинулся от микроскопа, развернул бинокулярную трубку к нам. — Подходите оба. Митчелл, твоя очередь первая, ты дактилоскопист, тебе по биологии тоже надо бы знать.

Я подошел, наклонился к окулярам, выправил межзрачковое расстояние барашком.

В поле зрения появился срез кожи. Срез прошел через всю толщу эпидермиса и часть дермы, окрашен гематоксилин-эозином по стандартной методике.

Слева в поле нормальная кожа, ровные клетки рогового слоя, четкая базальная мембрана, эпидермис в пять-шесть слоев клеток, дерма с правильными коллагеновыми волокнами. Справа в поле поврежденный участок.

Картина резко иная.

Эпидермис над повреждением сохранился по структуре, но внутри клеток базального слоя и шиповатого слоя пустые круглые полости, как мелкие пузырьки в стекле. Между клетками широкие щелевидные пространства, как будто кожу растянули и она не вернулась.

Базальная мембрана местами разорвана. Дерма под повреждением с разрушенными коллагеновыми волокнами, в форме «вареного» рисунка, с участками гомогенизации, где волокна слились в бесструктурную массу.

— Видишь полости в клетках?

— Да, что это?

— Это кристаллы льда. — Эймс говорил из-за плеча. — Точнее, их следы. При замораживании биологической ткани вода внутри клеток превращается в кристаллический лед. Кристаллы расталкивают органеллы и разрывают мембраны клетки изнутри. После размораживания вода уходит, а полости остаются. По форме полостей и их расположению патологоанатомы и криобиологи определяют, при какой скорости охлаждения и до какой температуры доходила ткань. Эта картина типичная для контакта с жидким азотом или жидким воздухом, не для контакта с сухим льдом и обморожения второй-третьей степени от длительного холода.

— Чем же они отличается?

— При обычном обморожении, даже сильном, кристаллы льда формируются медленно, час-два, и в основном в межклеточном пространстве. Клетки разрушаются медленнее, по типу некроза. А тут, — Эймс ткнул карандашом в окуляр сбоку, — кристаллы формировались за секунды, прямо внутри клеток. Это происходит только при контакте с жидкостью, имеющей температуру ниже минус ста по Цельсию. Жидкий азот, воздух или гелий. В промышленных условиях обычно азот.

— Сухой лед?

— Да, минус семьдесят восемь по Цельсию. На коже дает похожую картину, но не такую глубокую и быструю. Между сухим льдом и жидким азотом разница такая же, как между чайником с кипятком и автогеном по характеру ожога. И там и там горячо, но картина повреждения принципиально разная.

Эймс перевел стеклышко, чтобы я увидел край ожога.

— Смотри тут. По краю повреждения нет ни одной частицы сажи. Ни одного зернышка нагара, ни одной черной точки. — Эймс показал карандашом. — При ожоге о теплый или горячий металл, особенно о глушитель, на коже всегда остаются микрочастицы продуктов сгорания топлива, мелкая сажа, окалина, иногда следы графитной смазки. Они проникают в раневую поверхность и видны под микроскопом без особого увеличения. Я просмотрел край по всей длине, при двухсотом увеличении. Чисто. Кожа стерильна по химическому составу, никаких посторонних включений, кроме сильно поврежденных собственных клеток.

Он помолчал, а потом добавил:

— И нет коагуляционного некроза, обязательного для теплового ожога. При тепловом ожоге белки сворачиваются от температуры и под микроскопом видны как ярко окрашенная розовая бесформенная масса. Тут окраска нормальная, белки целы, но клетки разрушены льдом изнутри.

— Криодеструкция в чистом виде.

— Совершенно верно. По всем шести стандартным критериям из учебника Спица и Фишера, шестьдесят третьего года издания. Я перелистал ночью свой экземпляр, чтобы не ошибиться. Шесть из шести.

Я выпрямился. Дакетт подошел к окуляру вместо меня. Смотрел минуту, не дольше, потом коротко кивнул.

— Картина однозначная, — сказал он.

— Однозначная, — подтвердил Эймс. — Парень держал на запястье в течение трех-пяти секунд предмет, охлажденный до температуры жидкого азота. По форме повреждения цилиндрический предмет диаметром около полудюйма, прижатый по касательной. Я бы сказал, что он держал шланг для перелива азота или горловину Дьюара, когда тот был открыт, и капли испаряющегося азота попадали на кожу. Или на секунду схватился голой рукой за металлическую часть крио-оборудования. Может, ронял что-нибудь и поймал автоматически, без перчатки.

— В перчатке такого не было бы.

— В толстой перчатке нет. В обычной хлопчатобумажной может быть, частично, азот ее мгновенно смачивает и тогда контакт почти прямой. Но след тогда вышел бы более диффузный, без четкого овала. У парня след слишком четкий, по краю. Значит был контакт голой кожи.

— Без сомнений?

Эймс посмотрел на Дакетта.

— Лерой. Я инспектор сельского хозяйства, не врач и не патологоанатом. Но я тридцать четыре года работаю с биологическими тканями, и уже видел такие картины. В шестьдесят восьмом мне в лабораторию привели молодого человека с молочной фабрики, его руку задело шлангом с жидким азотом, оторвало два пальца и пол-ладони. Картина под микроскопом была та же самая. У парня Берка площадь меньше, контакт короче, потери ткани не будет, но картина клеток та же. Без сомнений.

— Хоббс подъехал, — сказал Дакетт, глянув в окно подвала. — «Бьюик» во дворе.

Через минуту Хоббс спустился по лестнице в подвал, в сером пальто, с шарфом, повязанным аккуратным узлом, с потухшей трубкой во внутреннем кармане. Снял пальто, посмотрел в микроскоп. Эймс ему показал то же самое, что мне и Дакетту, объяснил также, чуть короче.

Хоббс выпрямился. Постоял молча, потирая переносицу там, где ее натирали очки для чтения.

— Достаточно для прямого допроса, — сказал он. — Не для суда, конечно, но в сочетании с цепочкой капель от лаборатории Хейга к силосной башне, обрывком газеты, подписью на бланке станции газа и отпечатком пальца Маршалла достаточно для разговора. Его можно прижать

— Майлса берем с собой?

— Майлс будет ждать у выезда из города, в дежурной машине. — Хоббс сверился с наручными «Хэмильтоном». — Сейчас восемь сорок одна. Через час подъедет к развилке у дороги «эф-эф». Поедем тремя машинами, как вчера. Я с тобой, Лерой, Митчелл на «Скауте» со своей собакой.

— Хорошо.

— И, Эймс. — Хоббс обернулся. — Ты сегодня свободен? Поедешь четвертым?

— Поеду. — Эймс снял шапочку, развязал халат. — Если Сайлас не пустит, оформим попытку отказа от планового внеочередного осмотра, я подпишу. Если пустит, пригожусь по своему направлению.

— Договорились.

К десяти двадцати наша колонна подошла к воротам ранчо «Олд Озарк». Впереди ехал «Бискейн» Эймса с государственной эмблемой, за ним патрульный «Плимут Сэтэлайт» Майлса, белый с зеленой полосой и надписью «ШЕРИФ ОКРУГА ГРИН» по борту, и красно-синими мигалками на крыше, пока выключенными.

За ними «Гэлакси» Дакетта с Хоббсом на пассажирском сиденье и я замыкающим.

Эймс позвонил. Минута тишины. Берк опять подошел по щебню к воротам, опираясь на палку.

— Джим. — Голос ровный, без вчерашней легкой усмешки. — Опять плановый осмотр?

— Сайлас. — Эймс стоял у ворот с пустыми руками, перчатки заткнуты за пояс. — Это не плановый осмотр. Лаборатория дала результат по соскобу с запястья Кира. Это не тепловой ожог, а азотный. Без сомнений по шести критериям из учебника.

Берк не моргнул. Только палка дрогнула в руке на полдюйма.

— А шериф тут зачем?

— Майлс нужен по протоколу, — спокойно сказал Хоббс, опуская стекло «Гэлакси». — Окружной шериф округа Грин обязан присутствовать при беседе федеральных агентов с гражданином по уголовному делу. Это не арест, Сайлас. Это разговор с протоколом. Если разговор не пойдет, Майлс уедет, мы тоже. Ну а может Майлс и понадобится.

— Значит берете Кира?

— Сайлас. — Хоббс не повышал голоса. — Ты лучше нас знаешь, как делаются такие дела. Пусти, и Кир сам скажет, что он делал. Не пустишь, мы вернемся через четыре часа с ордером от окружного судьи округа Грин. И тогда Майлс будет не вторым, а первым в воротах.

Сайлас Берк подержал палку.

— Заходите.

Скинул цепь. Майлс заехал первым, поставил «Плимут» поперек двора в десяти ярдах от веранды, не загораживая выезд, но так, чтобы дверца водителя смотрела на коровник.

Он был высокий, лет сорока пяти, в зимней форме шерифа округа Грин, в шляпе «Стетсон» с золотым шнуром, с табельным «Смит-Вессон Модель 19» в открытой кобуре на поясе. Спокойный как питон. Я его до этого еще не видел.

Кир Чейни вышел из коровника на звук моторов. Лом в этот раз он не нес, в руках держал жестяное ведро с теплой водой для поения телят. Поставил ведро у крыльца.

Сайлас остановился на крыльце, не садясь в качалку.

— Кир. Подойди сюда.

Чейни подошел.

— Хорошо, — сказал Хоббс. — Без церемоний. Кир, мы приехали по результату анализа кожной пробы, взятой у тебя инспектором Эймсом. — Хоббс достал из внутреннего кармана сложенный вдвое лист с протоколом, разворачивать не стал, просто держал в руке. — Лаборатория установила, что повреждение на твоем правом запястье холодовое, а не тепловое. Конкретно криодеструкция тканей в результате контакта с жидким азотом или с предметом, охлажденным до температуры ниже минус ста градусов по Цельсию.

Чейни смотрел перед собой.

— Помимо этого, — продолжил Хоббс, — у нас есть цепочка вещественных доказательств от лаборатории Артура Хейга к силосной башне на его участке, по характерным следам конденсата с дна криососуда. Кто-то нес этот сосуд от лаборатории до башни, по слепой зоне сторожевого поста. Кто-то знал кто знал маршрут.

Сайлас открыл было рот, но Хоббс поднял руку.

— Подожди, Сайлас. Я еще не закончил. — Опустил руку обратно. — Помимо этого, на станции «Спрингфилд Индастриал Гэзес» двадцать второго января, утром неизвестный приобрел три баллона технического азота, расписался поддельной фамилией. На квитанции остался отпечаток большого пальца правой руки. Лаборатория опознала отпечаток. Он принадлежит доктору Эдгару Маршаллу, вашему семейному ветеринару. Тому самому, который у вас был последний раз двадцатого, за два дня до кражи.

Сайлас Берк не двинулся. Кир Чейни моргнул один раз.

— У нас, — продолжил Хоббс, — нет еще на руках протокола допроса доктора Маршалла. Через час Майлс с ордером подъедет к его клинике на Гленстоун и доктор будет беседовать с нами. У доктора Маршалла нет уголовного прошлого, у него двое детей в Спрингфилдском колледже и у него лицензия, которую он не захочет терять. Он, я думаю, захочет все рассказать. Вы оба понимаете, кого он назовет.

Сайлас Берк молчал.

— Я к вам не за признанием приехал, Сайлас, — сказал Хоббс мягко. — Я приехал поставить вас в известность о том, какие карты у нас на руках. И спросить, где сосуд Хейга.

— Не знаю.

— Сайлас.

— Не знаю черт побери где этот гребаный сосуд.

Хоббс посмотрел на Чейни.

— Кир, ты что скажешь?

Чейни молчал. Смотрел на крыльцо, снежную крошку у носка ботинка и руки дяди на палке.

— Кир, — повторил Хоббс той же обыденной интонацией. — Биоматериал стоимостью сорок тысяч долларов скоро может пропасть безвозвратно. Если это случится до того, как мы его найдем, никто его не вернет обратно. Хейг разорится, банк заберет ферму. Ты поедешь на семь лет в федеральную тюрьму штата Миссури за кражу собственности находящейся в залоге у банка на сумму свыше десяти тысяч долларов плюс заговор и взлом замка по статье восемнадцать-один-один. Доктор Маршалл поедет за соучастие с лишением лицензии. Твой дядя, — Хоббс не поворачивал головы в сторону Берка, — пойдет по тому же делу как организатор в свои семьдесят лет, это будет для него окончательный приговор. Вот что случится если этот материал пропадет.

Он помолчал.

— А если материал найдут вовремя и Артур получит назад залог, состав будет другой. Восстановление ущерба до составления окончательного акта это смягчающее обстоятельство. Доктор и ты, при чистосердечном признании и при отсутствии у вас криминального прошлого, получите условно или минимальные сроки. Твой дядя заработает штраф и испытательный срок, скорее всего. У окружного судьи Маккласки этот случай стандартный на практике. Я двадцать лет разбираю такие нарушения.

Чейни поднял глаза.

— Я не виноват, — сказал он.

— Я знаю. — кивнул Хоббс.

— Скажу только то что знаю. Маршалл сам скажет про себя. Дядя ничего не делал. Он просто изложил план.

— Кир. — Голос Сайласа стал резким. — Молчи черт бы тебя побрал.

Чейни посмотрел на дядю. Веснушки на скулах ярко покраснели.

— Дядя, я бродил в Файетвилле два года, мать выгнала меня из дома, а ты меня взял к себе. Но я не сяду на семь лет за то, что ты с Артуром в шестьдесят восьмом не поделил корову. Я скажу все что знаю.

Сайлас Берк тоже смотрел на племянника. Наконец палка в его руке снова дрогнула, на этот раз сильнее. Он сел в качалку, опустил голову, так что шляпа закрыла лицо.

— Ладно говори, мальчик, — сказал он негромко.