Мне точно не хотелось ничего другого. Впереди маячил тур, пускай и слишком грандиозный. Мы задрали планку так высоко, что через нее вряд ли мог перепрыгнуть даже Бубка195. Хотя, на самом деле, нам бы больше подошли танцы лимбо, что отплясывают на Гаити, проходя под шестом под неровный стук барабанов. Так низко мы пали.

Я бы хотел сказать только за себя, но в связке со мной есть еще три человека. Я их тяну за собой, вниз, что тот якорь, упершийся в самое морское дно. Поэтому если наш корабль продолжает свой путь, то только вместе.

Пусть так. И если все нити порваны, то оставалась только одна. Я вспомнил, что Леннон что-то говорил о моем психологе. Стоит потянуть за нее. Если не выгорит, то и нет смысла в этой истории, а я слишком загоняюсь. Нить Ариадны196, черт бы ее побрал. Надо размотать клубок окончательно, чтобы понять, где правда, а где вся моя несусветная фантазия.

Свет из окна падал на закрытые веки. Слишком светло, и я никак не мог расслабиться. Лежал на кушетке и что-то бормотал, полностью уйдя в себя.

Мне вновь пригрезилась прошедшая ночь. Я раз за разом проходил этот круг, даже не пытаясь вырваться из его бесконечности. Углубился в воспоминания чуть больше, как вдруг меня озарило вспышкой произошедшего раньше. Опять будто в бреду: пьянка, отель, агенты, Герберт, сделка.

Пьянку я помнил смутно, зато все остальное, будто бы и сейчас там: бетонная коробка, унитаз в углу, небольшой столик около кровати, полосатый матрац, непроницаемое лицо агента Леннона, узнаваемая бородка и улыбка Герберта, зовущего отметить его День рождения. Следом всплыл и срок моего пребывания живым – два месяца. Ну, по договору, во всяком случае. Для широкой и не очень общественности. Я снова и снова прокручивал в голове эту странную встречу, все сильнее убеждаясь в правдивости того, что помню. Хотя любой скажет, что у меня явная беда с головой – придумал же тоже… Такая черная дыра, слишком большая, которой и места не хватит во всей нашей Вселенной.

Я поморщился. Надежда на будущую встречу с Гербертом отозвалась уколом вины в сердце. Пока мистер Ретимски расслабляется на Острове звезд, его семье, друзьям и любимым останется только горе, которое он, Кейси, эгоистично на них выплеснет. Целый таз, нет, даже больше – бассейн. Как мерзко. Я бы даже себя не пожалел, чтобы плюнуть самому себе в морду.

Я собрался с силами, дабы выкинуть эти неприятные мысли из головы, как в детстве… У меня два месяца… чтобы привести дела в порядок, чтобы попрощаться со всеми как подобает, чтобы сыграть величайший как минимум на ближайшие лет полвека концерт.

Я сразу прикинул, что прощание постараюсь отложить на максимальный далекий срок. Что я им скажу? Любимая, завтра меня не станет, целую? А если бы тебе так? Привкус отвращения к самому себе снова заставил меня поморщиться.

И вдруг вскочил, опустив ноги на пол. Его прохлада привела меня в некоторое чувство.

– Дайте воды, – я протянул руку, не открывая глаз.

В следующее мгновение я почувствовал округлость стекла в руке. Я жадно припал к стакану и так и опрокинул глотку, осушив его за несколько глотков, решив убить двух зайцев сразу одним выстрелом – покончить с типичным после попоек сушняком и похмельем. В желудке разлился приятный холод.

Я облегченно вздохнул – жить сразу же стало легче. Который раз пообещав себе больше никогда столько не пить, я попытался вспомнить, что же привело меня сюда.

Мой мозгоправ – доктор Хейт – лысый мужичонка в круглых очках, считался лучшим среди тех, кто работал со звездами. Спросите, какого черта я сюда пришел? Все просто, мне нужно было с кем-то поговорить. Выплеснуть из себя все то, что скопилось внутри, может быть, даже узнать что-то про себя. Да и психолога связывала врачебная тайна. К тому же, он наверняка не поверит мне, считая, что я нахожусь во власти странных фантазий, вызванных преждевременной смертью друга, что было весьма мне на руку. И вряд ли вспомнит этих, из ЦРУ. Точно сделает вид, что не помнит. И все равно я не решался. Раньше мы с ним говорили совсем о другом – болезнь нашего мира, который окружают несчастья и депрессии. Ведь даже закрытие Макдональдса может сулить кому-то неизгладимые раны в душе. Но сегодня все было гораздо серьезнее.

– Полегчало? – Хейт закинул ногу за ногу и забрал у меня пустой стакан.

– Может быть, – я не уверен, что стоило ему доверять, если «музыканты» раскрутили его на раз.

– Ты здесь, значит сеанс уже начался, – он смотрел пристально из-под очков. – Ну так что?

– Возможно, мне захотелось поболтать по душам… С кем-то, кто может посмотреть на ситуацию беспристрастно.

– Весьма ощутимый способ для твоего кошелька облегчить душу, не так ли? – заметил он. – Я знаю тебя сто лет, Кейси.

Я бросил на него взгляд. Пожалуй, даже слишком суровый, после чего он моментально изменился. Еще секунду назад он смотрел на меня, а сейчас что-то сосредоточенно записывает. Черт возьми, он и правда видит меня насквозь. Хотя, может, просто делает вид и скрывает будущий обман? А мне очень хотелось правды.

Мне, возможно, и не нужен никакой психолог, но день ото дня я чувствовал истощение, пытаясь утопить реальность в бокале с алкоголем. Ни от кого из парней я не слышал ничего подобного. И даже Хай был настолько счастлив жизнью в фургоне, что не замечал подобного. С ним все понятно, он настраивал струны Энджи и получал от этого неимоверный оргазм, заменяющий ему все порновидео. Думаю, даже дрочил на нее, висящую на стене. Впрочем, это вообще не мое дело.

– Я прав? – вырвал он меня из размышлений.

– Ммм… – неопределенно промычал я.

– Что же, вернемся к этому позже, – он отложил ручку и снова посмотрел на меня. – Так что ты хотел рассказать?

Рассказать… Нет, скорее поделиться. Даже с женой я не готов на такие задушевные разговоры. А тут целое событие.

– Герберт умер, – я было начал разговор с самого важного.

– Я слышал, – Хейт хотел что-то спросить, но промолчал, решив, что лучше дать мне сказать самому.

– Я выбит из колеи, – а мне и впрямь надо было выговориться, – абсолютно, полностью. Совсем. Напрочь. Как черный диез из музыкальной гаммы. Думаю, что даже смерть кого-то из самых близких не повергла бы меня в такое смятение. Каждый чертов день я пью как проклятый, пытаясь забыть об этом, и меня в какой-то мере это беспокоит.

– Ты думаешь, что слишком сильно оплакиваешь смерть друга? – доктор поправил очки.

Я хмуро кивнул.

– Ты же знаешь, у меня семья – Синтия, Сэм – жена и мой малыш. У меня есть моя группа – те, с кем мы бок о бок двигались к вершине. У меня есть музыка – моя путеводная звезда с самой колыбели. И, с одной стороны, кажется, что я не так много и потерял… Это нерационально, это нелогично. Я сам это прекрасно понимаю. Это… неправильно. Герберт отличный парень, но почему наши пьяные беседы по ночам для меня дороже всего остального. Почему это выше семьи? Почему я за дружбу? Я плохой человек, док?

Он нахмурился. Как часто я видел его таким. В те моменты, когда он был готов произнести решение, для меня – приговор. Что-то думал в себе, размышлял. Да черт его знает, как это у них психологов в голове происходит?! Мне же достаточно своих тараканов, устроивших пир во время чумы.

– Суки вы блядские.

– Что? – Хейт поднял на меня взгляд.

Я что, сказал это вслух?

– Извини, я не тебе.

– А кому? – он устремил на меня взгляд.

И что, мне теперь объясняться? Кажется, и он не знает ничего, или не хочет знать. И быть в стороне ото всего этого. Сколько сегодня стоит честная лицензия? Пару сотен долларов? Никогда он не скажет мне того, что я хочу услышать. Только лишь пожелает пару новых таблеток и мирного неба над голой. А так, спи спокойно, Кейси. Пиши новые песни и не думай ни о чем.

Ни о чем, кроме смерти.

– Ты спросил, почему я пришел сюда? – пора было выкладывать карты на стол, – так вот. Я видел Герберта. Живым.

– Как интересно. Герберта? Живым? – Хейт оживился и прищурил взгляд. – Ну, ну, ну… И когда же?

– На похоронах. Он был там, в толпе, – мне показалось, или на долю секунды его глаза округлились, но потом вновь превратились в маленькие щелочки.

– Такой мании у нас с тобой еще не было. Ты что, видишь мертвецов? – доктор что-то быстро черкнул ручкой в блокноте.

– Ну, я думаю, что да. Особенно, если гроб стоит перед тобой, а там, в толпе, маячит лицо усопшего, – я слышал себя и прекрасно понимал, как все это звучит. Звучит как бред.

– Ты расстроен, Кейси. Это все понятно. Твое творческое начало не может принять этого.

Кажется, Синтия уже говорила мне нечто подобное. Мне кажется, она гораздо лучше понимает меня. И что, вот за это я плачу двести долларов за сеанс? Мне нужна другая правда. Та самая, которая, наконец, поможет мне прозреть. Говори! Говори, Хейт, сукин ты сын. Хотя бы имя упомяни.

– И, как следствие, ты придумываешь мотивы, которые отрицают смерть, – он талдычил все то же. – Ведь для тебя она – только несуществующий образ. Такой влекомый и невесомый. Но, тем не менее, более реальный, чем все остальные.

Я дернул ноздрей. Красная тряпка для быка. В мои двадцать семь я на кушетке у психолога, рассказываю ему небылицы и пью антидепрессанты. Жизнь звезды не была еще так насыщена событиями. А что мне остается делать? Они подминают нас под себя. Медленно пережевывают мозги, и применяют все эти психологические приемы, от которых потом ты уже не можешь отказаться. Как морковка на веревке перед осликом, который не в силах ее достать, незаметно прибавляет шагу. Кто управляет осликом? Морковка! Бессердечный овощ ценой меньше доллара. Вот как!

Но ведь все так делают. Мне бы с любимой посидеть за вечерним столом и рассказать ей обо всем, но нет – два дня в неделю доктор Хейт полоскает мои мозги. И я уже не могу отказаться от этого. Слишком похоже на предварительные ласки. И что же в конце?..

– Кто твоя муза? – он задал неожиданный вопрос.

Вот тут мне бы стоило остановиться.

– Синтия, – я никогда не сомневался. Даже когда мы коротали долгие вечера за просмотром сериалов, и она уходила спать, я еще пару-тройку часов проводил за компьютером, накидывая текст очередной песни, которая безусловно была посвящена ей. Это не для широкой прессы, это только для меня и для нее.

– То есть несмотря на смерть, для тебя есть жизнь. Есть то, что тебя окружает: Синтия, Сэм, Хемингуэй, Эрл, Хайер и… Герберт. Ты сам часть этой экосистемы, в которой не стало одной ее части. Неожиданно, безжалостно, безвременно один из друзей исчез. Пропал, умер.

– Умер! – я схватился за голову. Что за демоны его украли?

Хейт помолчал несколько секунд, подбирая слова.

– Умер, Кейси. Да, такое случается. Ни позвонить, ни написать, ни выпить. Не только с тобой одним, со всеми случается. Поэтому и пытаешься его воскресить. – Он поджал губы. – Ты сам был готов к этому. Поэтому для тебя Герберт все еще жив. В твоих мыслях, в твоей памяти. И это неплохо. Пусть так и будет какое-то время. Но отвлекись. Напиши песню не для Синтии, а для него. Про него.

– Это поможет? – я посмотрел на Хейта.

Он бы мог пожать плечами и просто сказать: «Нет». Но он не сделал этого – психолог, твою мать. Говорит только то, что хочет услышать пациент.

– Конечно. Конечно, поможет, Кейси, – он продолжал ублажать меня. – Я никогда не писал песен. Даже сочинения у меня были так себе. Герберта тебе никто не заменит, уверен. Но ведь и он не так далеко, как ты думаешь, – он опять уткнулся в блокнот.

Не далеко, Хейт? Это оговорка или ты на что-то намекаешь? Словечко, выскользнувшее невзначай. Да кто вас, на самом деле, поймет. Ложкой ковыряете мозги, как сметану, в поисках нужной реакции.

– Ты о чем? – я хотел было продолжить разговор, но меня прервал звонок будильника.

О, Господи, как он был громогласен! Впрочем, как всегда. Хейт считал это фишкой – будто окатило холодным душем. И вот уже взбодрился и можно отправляться на встречу новой жизни. Так что же в конце? Дребезжащий оргазм механического организма, вот что.

Доктор посмотрел на часы у меня за головой. Да, да, я понял док.

А ведь о самом главном так и не спросил. Но, кажется, наконец, получил ответ на главный вопрос. Или я все это себе опять надумал.