– Почему ты решил посвятить жизнь музыке? – мы с Хемом неторопливо складывали гитары после репетиции. Я – потому что не очень-то и спешил домой, Хемингуэй – потому что был не только в музыке перфекционистом, но и во всем остальном, что касалось его вещей. Сначала он аккуратно протирал гриф баса нейлоновой тряпочкой, потом из закромов сумки доставал спирт и спонжи, и удалял жир со струн. Дальше раскладывал чехол и, со всей присущей ему академичностью, клал в него бас, аккуратно застегивая молнию. Хайер делал тоже самое, но гораздо быстрее, и, как будто, резче. Хему, казалось, будто бы было плевать на время.

На носу был очередной концертный тур. Новая пластинка, новые интервью – все новое. Казалось, что с «Возвращения Блудного сына» прошло сто миллионов лет или того больше. Все сыграно, обкатано и забыто. Но нет – всего лишь какой-то год, а, кажется, что очень давно было.

– Хм… – Хем посмотрел на меня, на его лице светилось недопонимание. Мол, типа я спрашиваю слишком очевидные вещи: зачем дышать или есть, справлять нужду. В какой-то мере, так оно и было, но я имел в виду другое.

– Ты слышал, – почему он задумался? Ведь лично для меня было все понятно. Мое место в музыке определено с самого рождения.

– Ммм… Потому что… мне нравится музыка? – неопределенно вопросом на вопрос ответил Хем.

– Ты меня спрашиваешь? – я почти смутился.

– Я к тому, что ведь это очевидно, – пожал плечами Хем.

– Извини. Я не совсем это имел в виду. Какие настоящие мотивы? Ну знаешь, там, бессмертие, вечная слава, желание самореализации, указующий перст судьбы, как у меня, в конце концов.

Теперь уже Хем удивленно захлопал глазами, открыл было рот, чтобы ответить, но после крепко призадумался.

– Странно и смешно, – выдавил через минуты молчания Хем. – Я только сейчас понял, что никогда всерьез об этом не задумывался. Ты знаешь, как оно бывает. Взялся за гитару и идешь по дороге, которую она для тебя строит. Дорога из желтого кирпича. А в конце Волшебник Изумрудного города, который исполняет желание.

– Да, знаю, – честно ответил я, – но сейчас я подумал, из чего еще состоит наша музыка, что делает нас теми, кто мы есть?

– Всего понемногу, думаю, – наконец собрался с ответом Хем. – Когда-то давно, когда я поступал в Беркли, мечтал о том, как бы было хорошо, если бы мои увлечения приносили мне деньги. Но не так, чтобы обязательно, но было бы неплохо. Мой отец – адвокат, мама – домохозяйка, не работала в жизни ни дня. Брат… финансист в Чикаго. Не то, чтобы я думал, чем бы мне заняться. Отец всегда считал, что я пойду по его стопам. Даже имя компании дал – «Адвокатская контора Джексонов». Он – Ник Джексон, и я – Хем Джексон. Так гордился мной! Подростком я постоянно ошивался у него в офисе. Но потом как-то все само собой сложилось. Ты не поверишь, – Хем взял в руки бас-гитару и начал аккуратно укладывать ее в чехол, – мой дядя. Дядя Петр – брат мамы – он играл в какой-то группе. Вечно приглашал нас на вечеринки, выступления…

– Чего? Петр? – я хохотнул. – Чайковский?

– Почему сразу Чайковский? – мне показалось, он немного обиделся, – моя бабуля была русская. Во время Первой Мировой эмигрировала в Америку вместе с родителями… Ладно, это вообще неважно.

– Извини, – я не хотел, ведь и вправду было интересно.

– Дядя Петр подарил мне мой первый бас. Я удержать-то его еще не мог в руках – он отвисал до колен. Будешь смеяться, но я клал его на ковер в гостиной, зажимал струны пальцами и бренькал, – Хем закрыл глаза. – Бум! Бум! Он отзывался мне. Приятный мягкий бас поразил меня до такой степени, что другой дороги и не оставалось. Потом музыкальная школа, потом Беркли… потом ты все знаешь.

– Неожиданно! – я качнул головой.

– Для отца тоже было неожиданно. Он сильно обиделся на меня. Ведь он видел во мне своего соратника, не меньше. И теперь из «Джексон и партнеры» он просто вычеркнул меня. Из названия вычеркнул и из жизни тоже. Чет, мой брат, кажется, теперь полностью занял мое место. Во всяком случае в его сердце. А я здесь, с тобой – помялся Хем. – Знаешь, у всех разные дороги к музыке.

– Да нет, я о другом, – я сложил руки на груди и подпер кулаком подбородок. Хотя многое, о чем я не знал раньше, Хем уложил буквально в пару минут. Вот ведь, почти откровение.

Хем замолчал и выжидающе смотрел на меня.

– Черт возьми! Хотел было пошутить… Я о том, что ты русский. Твоя педантичность говорит совершенно о другом.

– Это от бабушки, – Хем наклонился над чехлом с гитарой. – Молния заела, – он дергал замок туда-сюда. – А Хемингуэй был ее любимым писателем. Куба и все такое. Холодная война. Слышал о таком?

Я молчал. Учебники истории все прекрасно объяснили – русские чуть не нажали красную кнопку. Кеннеди, Хрущев. Пожалуй, это был бы последний день в жизни планеты. Хорошо, что я тогда еще не родился – не пришлось бы умирать. Черт его знает какой год. Кажется, тогда еще динозавры существовали. Или нет?

– Конечно, слышал, – словно очнувшись, сказал я. – Карибский кризис193.

– Точно? – Хем видел мое замешательство, – если что, я про писателя…

– Ах, ты про Хемингуэя… Конечно, – я хлопнул себя по лбу. Хотя довольно смутно представлял о чем он – музыка всегда была главнее литературы.

– Эрнест, – уточнил он, – Эрнест Хемингуэй. Меня в честь него и назвали.

Я хотел было еще кое о чем спросить, но он опередил меня, продолжая.

– Конечно, тогда, мне и в голову не приходило, что смогу подняться на самую вершину. Это было так, увлечение. Увлечение с красным дипломом. Надо мной многие смеялись. Ну а теперь… – он на секунду замолчал, – теперь я здесь, на самом пике. И слава не то, чтобы беспокоила меня, совсем нет. Я скорее думал о том, чтобы моя жизнь приносила мне радость. Хотя и моим бестолковым друзьям я хотел показать, чего стою. Мне повезло, что я встретил тебя. А почему ты спросил меня об этом?

Даже не знаю. Шальная мысль залетела. Да я и не думал так глубоко закапываться. А тут на тебе – вся история с начала Первой Мировой до почти-ядерной-зимы и дальше.

– Знаешь, – протянул я, – просто задумался о том, что останется после меня, если вдруг завтра меня собьет машина, – почти честно ответил я.

– Тебя радует твое наследие? – кажется, он даже не обратил внимание на главное.

– Скорее, успокаивает. Ведь я всегда мечтал быть на вершине, и все делал ради этого. С самого рождения. И сейчас могу со всей ответственностью заявить, что добился всего, о чем когда-либо мечтал. Уже сейчас.

– То есть, ты хочешь сказать, что умрешь без сожалений? – Хем поднял голову, пристально уставившись на меня.

«И сейчас то самое время, чтобы подумать об этом. Ведь я, считай, на пороге смерти» … – подумал я, но ответил совсем другое:

– Пожалуй, что так.