– Что еще за друг? – я нахмурил брови.

– Увидите, – Леннон почти потирал руки от удовольствия. – Уверяю, будет приятный сюрприз.

– Но… – Кого еще нелегкая занесла? Не хватало мне еще тут мистера Шорта, хотя какой он мне, к чертям собачьим, друг.

– Подождите всего пару минут, мистер Ретимски и вы получите наилучший ответ на ваш вопрос, – тон агента намекал, чтобы следующие несколько минут прошли в тишине. Он приложил палец к губам.

Я недовольно стиснул зубы, но устраивать сцены не стал. Я не в том положении, чтобы ставить условия.

Потекли минуты томительно долгого ожидания, словно я сидел в преддверии собственной казни. А Леннон превратился в молчаливую статую. Его взгляд, направленный сквозь меня, был едва ли не остекленевшим. Он как будто задумался о чем-то неимоверно важном, или его сознание временно покинуло тело, оставив последнее в ждущем режиме. Я же таращился то на него, то на бетонные стены, то на унитаз, понимая, что меня уже припекло и все мое нутро просится наружу. Но не мог нарушить торжество момента.

Сколько прошло времени? Я даже не мог с уверенностью сказать – пять минут, пятнадцать или того больше. Совсем потерял ему счет.

Наконец, эхом раздались возвращающиеся шаги в коридоре. Все ближе и ближе. Сердце опять скакнуло, превратившись в несмолкаемую тахикардию. Стоя на месте, я, кажется, пробежал стометровку с олимпийским результатом и теперь, согнувшись, отплевывался на беговую дорожку.

Звук шагов заставил агента Леннона встрепенуться. Я уставился на дверь, Леннон же лишь слегка повернул голову.

Уже не первый раз за сегодняшнюю странную ночь я слышал шаги, так что уже даже слегка научился отличать их друга от друга. Твердые, уверенные, будто в ритм, они определенно принадлежали агенту Боуи. Я так и видел, как он рассекает сквозь коридор в солнцезащитных очках, глядя на железную дверь моей бетонной клетки. Его шагам вторили другие. Столь же уверенные, отбивающие шаг за шагом, след в след.

Да ладно? Не может быть. Эту вторую поступь я бы отличил из миллиона других. Подсознание работало на все сто! Сколько раз я слышал их, не слушал – слышал. За дверями гримерки, на сцене во время выступлений и после концертов, при очередной встрече…

Дверь приоткрылась, секунды замедлились. Что это за ужасный скрип – он всегда был, или я его просто не замечал? В проеме опять появилась лысая голова Боуи. Леннон кивнул.

И когда дверь, наконец, распахнулась на всю, я вскочил на ноги с такой скоростью, будто от этого зависела моя жизнь. Время вернуло движение, и вместо агента Боуи там появилась знакомая высокая фигура.

– Герберт! – я ахнул.

Аккуратная бородка, вьющиеся волосы и никакой скрывающей глаза кепки. Герберт Уэлш собственной персоной.

– Герберт Уэлш! Иисусик, твою мать! – я раскрыл объятия, широко улыбаясь. И стремительно направился в сторону почившего друга, чуть не снеся на пути агента Леннона. Тот вовремя успел отступить в сторону, иначе у него под глазом точно бы красовался синяк, который я так хотел ему поставить все это время.

– Я тоже рад тебя видеть, говнюк! – Герберт заключил меня в свои объятия.

– Герберт!

– Кейси!

– Я знал, что ты не умер! – меня переполняла безумная радость.

– Без тебя вряд ли! – лидер «Парка динозавров» был в своем стиле.

Мы обнимались, прихлопывая друг друга в объятиях.

– Ищи да обрящешь! – Герберт громогласно цитировал Библию.

А мне не привыкать к его издевкам. Я трепал и целовал его бороду. Довольно странная сцена, но как по другому-то?

– Ненавижу тебя, скотина! Так бы и дал в морду! – я почти задохнулся от обуявшего меня восторга.

– Фу! – Леннон, наконец, подал голос, – еще немного, и я буду думать, что вы на самом деле геи.

– Да пошел ты! – уверен, такого хора он не получал в свою сторону ни разу в жизни.

– Герберт!

– Кейси!

– Подожди, – я отпрянул от него. – а что это было там, на похоронах?

– Его последнее желание, – ответил Леннон за Герберта.

– Правда? – я посмотрел на Уэлша.

Герберт кивнул.

– Ты и правда идиот! – я кинул взгляд на агента, – а вы что, долбанные джинны?

– Последнее желание перед смертью. Пусть и ненастоящей, но воля умершего – закон. А ведь многие хотят побывать на собственных похоронах, чтобы услышать, что о нем думают. Майкл Джексон и тот не вытерпел искушения…

Я был в игре. Окончательно и бесповоротно. Я попал в Гордиев узел181, так ловко сплетенный вокруг меня. И сам не заметил. Не разрубить одним махом, все так перепуталось.

– Ты не должен был меня там видеть, – мне показалось, или во всегда уверенном тоне голоса Герберта проскочили нотки извинения?

– Это еще одна причина почему вы здесь, мистер Ретимски, – Леннон развел руками, – все пошло не совсем так, как мы планировали.

– Я заметил, – я ткнул пальцем в бетонную стену. – И что теперь?

– Теперь у вас есть выбор – вернуться к семье и молчать всю оставшуюся жизнь, или отправиться на покой, – Леннон расплылся в улыбке. Ему бы в руки весы, чертов Меркурий182, – и, конечно, последнее желание. Впрочем, только вы сами знаете где ваша настоящая семья.

Герберт молчал, накручивая бородку на палец.

Время шло. Хороший же мне предстояло сделать выбор. Впрочем, признаться, я его уже сделал в тот самый момент, когда на пороге появился Уэлш.

Внутри меня металось это скользкое чувство вины перед Синтией, Сэмом, перед парнями из группы, мистером Шортом, наконец. Я получу то, что хочу, а они? Холодное тело из морга, и треснувшую напополам жизнь – «до» и «после». И кому будет больнее? Я ли ищу для себя рая?

Они влезли в мою душу и вытоптали ее, не оставив живого места. Чего бы я хотел на самом деле? Кому интересно? Они за меня все решили. Мнимая жизнь и роскошная смерть. Кто бы не поддался искушению? Соблазнили спелым яблоком с Древа познания183 и оставили на растерзание адским мукам совести.

Мои мысли и руки были в путах сомнений и убежать от самого себя невозможно. Убежать, так, как я бежал за Гербертом по той мокрой дороге, а впереди маячила его большая спина и тот черный автомобиль без номеров. Я бы смог, я бы постарался. Но сейчас все было очень сложно. Не было выбора, не было пути назад. Почти любая шахматная партия заканчивается матом. Король повержен.

Я махнул рукой.

– Где там ваш договор?

– Я не сомневался в вас, мистер Ретимски! – Леннон протянул открытую ладонь, – по рукам?

Я пожал пятерню агента.

– Никаких бумаг, Кейси. Этого достаточно.

Ну, Герберт, жучара! Каких еще ты приключений мне подкинешь?

– Два месяца. – задумчиво произнес он.

– Что два месяца? – не понял я.

– Через два месяца у меня день рождения. Ты что, забыл?

Какое там… Только похоронили, а уже на день рождения зовет.

– Опять жопой будешь крутить? А, может, ты заранее все знал? – Меня обуяла злость. В первую очередь на самого себя.

Он только пожал плечами. Точно знал, поганое отродье!

– Два месяца, мистер Ретимски, – Леннон достал записную книжку и что-то там отчеркнул, – перед смертью не надышишься. Так, кажется, говорят.

Я молча кивнул.

– Хорошо. Тогда нам пора, – Агент кивнул Герберту.

И что, и все? Вот так просто?

Герберт подошел ко мне и заключил в крепкие объятия. А я уже и не рад был.

– Увидимся на днюхе, брат! – прогремел он.

Агент Леннон толкнул железную дверь. За ней, прислонившись к противоположной стене, на своем посту стояли лысый Боуи и усатый Меркьюри.

– Прошу вас, Герберт!

– Увидимся, увидимся, брат! – продолжал Уэлш, отступая к дверям. Улыбку на его харе нельзя было смыть ни одним растворителем.

– Да, чуть не забыл, мистер Ретимски, – дернулся Леннон. – Последнее желание?

– Желание? – я вспомнил слова Фредди Меркьюри на памятном концерте на Уэмбли: «Сначала сыграй самый лучший концерт, а потом можно уже и в гроб ложиться». Почему бы нет? Чего еще желать музыканту, звезде, легенде поколений? Уж точно не на собственные похороны приходить – идиотизм какой-то. – Концерт. Последний. Хочу запомниться красивым, гениальным всем и навсегда.

Агент хлопнул в ладоши.

– Заклинаний на этот счет не помню, но пусть будет по-вашему. Концерт, так концерт. Это красиво! Последний концерт группы «Блудный сын». Об этом будут писать, – он еле сдержал ухмылку.

И тяжелая дверь закрылась, оставив меня один на один со своей совестью.