Так вторник или среда? Я совсем потерял счет дням. Сколько я пил? Да, пожалуй, все это время. И ни на миг не находил себя счастливым. Утонул в бассейне с виски, даже на звонки не отвечал.

Папарацци караулили меня за забором дома. Наша дружба с Гербертом получила еще большую огласку, впрочем, все и так знали. Телефон разрывался от звонков. Журналисты пытались проникнуть в дом в надежде получить комментарий. А что я мог им сказать? Ничего, кроме как послать в известное место. Там темно, сыро и очень неуютно. Да и то, язык совсем не слушался, постоянно проваливаясь в бездну. Я был похож на барана, который только и умел, что бекать.

В конце концов, Синтия просто отобрала у меня телефон, позволив мне продолжать наслаждаться одиночеством на кухне. Хотя и тут у меня был дружбан Джек. Раньше нас было трое с Гербертом, но теперь мы остались в дуэте – Я и Джек. И больше никого не надо. Впрочем, нет.

– Синтия! – я держал очередной бокал в руке.

На пороге появилась Синтия, придерживая мой телефон около уха. Окинув меня взглядом сверху вниз, покачала головой и аккуратно прикрыла дверь.

– Нет, не может, – услышал я ее голос. Вот уже и обязанности пресс-секретаря взяла на себя.

– Синтия, черт возьми, где Сэм?

– Ты налить ему хочешь? – раздалось из-за двери. – У мамы.

– Ну и хорошо, что у мамы, – пробурчал я себе под нос.

Синтия всегда недооценивала Герберта считая его жутким пропойцей. Что уж говорить, тут явно была моя вина – слишком много рассказывал я ей о наших похождениях. Через улыбку, через смех. Но ведь девочки слишком хорошо умеют отделять черное от белого. Тут им палец в рот не клади, иначе зазеваешься, и все белье будет испорчено. Но у мальчиков в их историях больше черного, и вот тут уж как повезет – девочки тоже бывают разными.

Она видела его всего несколько раз, да и то не в самом пристойном виде – так получалось. Вот тогда, например, во время нашего выступления в Торонто. Большой рок-фестиваль, где наша супергруппа его закрывала. Я провел ее за сцену, мимо охраны и полицейских, и посадил в гримерке вместе с моими парнями. Не прошло и минуты, как туда ворвался Герберт, как всегда уже принявший на грудь.

– О! Свежей пиздятинки подвезли! – с порога заявил он, разглядев мутными глазами единственную девушку среди музыкантов.

Ну, во-первых, я запустил в него недобрый взгляд.

– Моя жена, – я попытался сразу осадить его.

Во-вторых, парни сразу зашикали, округлив глаза и указывая на меня.

Герберт видимо все понял, сделал красивый реверанс, во время которого чуть не свалился, там же, на пороге.

– Извините! – и закрыл за собой дверь.

– Это и есть твой Герберт? – Синтия с укором смотрела на меня. А я что? Только пожал плечами.

Конечно, у нее были причины не любить его, к тому же я густо разбавлял наши разговоры очередными байками, возвращаясь из туров, если мы пересекались с ним.

Так что сегодня вторник или среда? Большая разница.

– Боже, Кейси, ты еще не готов? – Синтия стояла надо мной. А я даже не мог открыть глаза. Так накидался вчера.

– Еще пять минут, – отмахнулся я.

– Давай, – она зло махнула копной волос, – если Герберт и может подождать, то я – точно нет, – и хлопнув дверью, вышла из спальни.

Зачем? Зачем я вчера так много пил?

Еле поднявшись, открыл шкаф. Что тут у нас? Руки не слушались – вряд ли я бы мог сейчас выдать даже пару аккордов. Солнце нещадно светило в глаза, я даже прикрыл их рукой. Кто придумал эти окна в пол? Впрочем, мне бы жаловаться.

Опрокинул стакан воды, бережно приготовленный женой, и даже на мгновение почувствовал себя живым. Потом начал медленно натягивать одежду.

–Боже, Кейси, ты собрался на похороны или в бордель? – я оглянулся. Синтия стояла на пороге.

Что ж, видимо она сочла протертые джинсы и кожаную куртку слишком вульгарными для похорон. А, да, еще и белые кеды. Не подстать ей – темное платье с юбкой до колен и шляпа с темной вуалью аккуратно подчеркивали образ. Пожалуй, Жаклин Кеннеди113 сейчас померкла бы на ее фоне. С другой стороны, если говорить о моей любимой, то если бы даже она надела невпопад любые вещи из моего гардероба – все равно выглядела бы на все сто. Не понимаю, как у нее это получается?!

Что касается меня – Герберт бы оценил. Кстати, именно он подарил мне кожаную куртку, которая сейчас была на мне. В те самые времена, когда мы только познакомились. Снял с себя и вручил мне во время очередной нашей попойки: «Носи, брат, она счастливая!» Случайно или подсознательно теперь я выбрал именно ее. Плевать! Во всяком случае, уверен, что ему понравилось бы. Не знаю как, но его респект я слышу даже из-за облаков.

И, потом, это мой стиль. Я одеваюсь как мне нравится и по фиг на моду или предубеждения. Вряд ли могло случиться по-другому. Откровенно говоря, мне не по душе костюмы, которые носит Чарли Уоттс114. За барабанами в них не поиграешь, хотя тот умеет. Но не родился еще тот дизайнер, что заставил бы меня влезть в них.

Не поймите меня неправильно, если бы мой усопший друг был педантом в одежде и регулярно рассекал в отутюженных костюмах и накрахмаленных рубашках, то и я бы оделся так. И на любом званом вечере дал бы фору всем отстающим. Да что там, все гости покраснели бы от зависти! Чертов костюм сидел бы на мне, что вторая кожа, а итальянские ботинки были бы начищены и сверкали ярче огромной люстры в бальной зале. Однако, Герберт был тем еще неформалом, похлеще меня, а уж его борода и усы за все годы нашей дружбы были завиты во все возможные формы. Так что я знал, будь он жив, точно не осудил бы меня.

Не надо делать чего не хочешь. Будь собой. Моя одежда была куда большей данью уважения другу, чем самый лучший смокинг. Тем более эта куртка – плоть от плоти. И если кто-то посмеет мне что-нибудь сказать по этому поводу, пусть не обижается если сразу получит в морду.

– У меня нет смокинга, – я пожал плечами.

– В смысле, «нет»?! – ее глаза расширились от изумления. Да уж, Синтия и представить себе не могла, что у нормально человека нет в шкафу хотя бы одного выходного костюма.

– Если найдешь, – я отошел от шкафа, предлагая ей самостоятельно проверить, – я надену.

Она, похлопав глазами, решительно подошла к вешалкам, перебегая взглядом с одной вещи на другую с беспринципностью металлодетектора или сканера в аэропорту. А через мгновение она занырнула с головой в сомнительную кипу моих вещей, что тот дельфин.

– Хлам, – пробурчала она под нос и тут же над моей головой пролетела майка, – хлам, хлам, мусор, дрянь, гадость, – с каждым очередным словом одна из моих вещей покидала шкаф, приземляясь где-то позади меня. Я едва успел пригнуться, когда полетел мой ремень с тяжелой позолоченной бляхой с надписью «Блудный сын». Получить таким по лбу то еще удовольствие, – мусор, хлам, му… О, а это что? – она достала из шкафа мятую рубашку в крупную красную клетку с черными полосами. Кажется, ее подарили на одном из концертов в Канаде. Теплая, ветростойкая – мечта любого канадского дровосека. Она повертела ее в руках, выжидающе смотря на меня.

– В этом? Да ты смеешься, любимая. Я бы ей воспользовался, – я ухмыльнулся, – если бы Герберт последней своей волей указал похоронить себя в условиях вечной мерзлоты. Более того, я бы еще накинул куртку после концерта на Аляске. Но я что-то не припомню.

– Вы выступали на Аляске? – удивилась она.

– Ты знала, что кольчатые нерпы очень музыкальные животные? – вопросом на вопрос ответил я.

– В смысле? – она тряхнула головой, – я вообще не об этом. Я просто говорю, что у тебя есть рубашка.

– Да, да, – я отмахнулся. – И еще пара теплых вещичек на случай выступлений за Полярным кругом. Посмотри, не завалялись там?

– Ладно, – презрительно смерив меня взглядом, Синтия вновь зарылась в шмотках. Через пару минут шкаф был пуст, а я стоял среди груды раскиданных по всей комнате вещей, будто ночью здесь была грандиозная оргия, причем, состоящая из одних мужчин. Я поморщился, сбросив наваждение – еще не хватало.

– Бога ради, Кейси, – она обессилено села на кровать, – ну почему ни для одного из своих концертов ты не взял приличного костюма? У тебя есть одежда чтобы во всеоружии предстать перед белыми медведями и пингвинами, но нет элементарных пиджака с брюками.

– Это рок-н-ролл, детка! Мы выступаем только перед теми, кто может заплатить, – я окинул себя взглядом и пожал плечами. – А они любят все это!

Синтия вздохнула и картинно закатила глаза.

– Ладно, одевайся как хочешь, – наконец, признала она поражение.

Не сомневайся, дорогая. Дружище Герберт наверняка бы оценил.

Еще издалека мы увидели огромное скопление людей возле «Microsoft Theater»115. Многотысячная толпа. И это даже несмотря на то, что явились на похороны чуть раньше назначенного времени. Она бурлила и была окрашена в красный цвет: многие держали розы в руках. Без сомнения, дань памяти не только Герберту Уэлшу, но и его песням. «Red river»116 – один из его хитов, долгое время возглавлявший национальный хит-парад.

Если ты забудешь обо всем,

Если улетишь к далеким звездам,

Не забывай о красной реке,

Что будет плакать по тебе

И ждать обратно.

Иногда у нас случаются прозрения, но не хотелось, чтобы вот так. Будто по себе молебен написал. А мы тогда и не задумывались – просто еще один хит. И отмечали его взлет в каком-то очередном пабе весело звеня стаканами.

– Не забывай о красной реке, – я попытался напеть.

– Ты тоже вспомнил ее? – Синтия поджала губы.

– Первое, что пришло, – я покачал головой. – Печальное зрелище.

Вот они все здесь – Ирвин, Джон, Стивен – группа «Парк Динозавров» в полном составе… Почти в полном. Согнулись, будто в день состарились, переговаривались о чем-то со скорбящими лицами. Я вытянул голову и разглядывал толпу. Меня до последнего не отпускало, что все это какой-то чудовищный розыгрыш. Так и пулял взглядом, пытаясь разглядеть Герберта. Да откуда бы ему тут взяться?

Обычно яркий свет, озаряющий здание, был приглушен. На больших экранах на фасаде улыбающееся лицо Уэлша. Это мог быть очередной концерт, если бы не были похороны. И, по идее, это мне стоило первым позаботиться о похоронах друга, но я никчемно убил все три дня. Зато руководство «Sony» обо всем позаботилось.

Неподалеку стояли мои парни. Званые гости на печальной вечеринке. Зрелище не для слабонервных – Хем естественно выглядел так, будто за углом проходил кастинг на роль Джеймса Бонда, где решающее значение имел безупречно сидящий смокинг. Впрочем, чего еще было ожидать от нашего интеллигента? Я почти уверен, что когда его вытащили из чрева матери, то отрезали галстук, а не пуповину. Вот к кому Синтии надо было обращаться. Уверен, что его гардероб забит подобным.

Видимо, Хайер тоже решил, что костюм стоимостью в новый масл-кар может сделать из него столичного модника. Нет, костюм, конечно, был хорош, но подходил Хаю так отвратительно, что даже седло на несчастной корове делало из нее звезду ипподрома. То ли ужасающее несоответствие с остальной внешностью и сальными патлами, свисавшими из-за ушей, или то, что адское нутро нашего гитариста само по себе отторгало его. И если я скажу, что он сидел на нем мешком, то, пожалуй, будет едва ли не комплиментом. Откуда он его взял? Наверное, Хем поделился.

Эрл разительно отличался от этой парочки лондонских денди – только что чистую майку надел, а в остальном все тот же медведь на задних лапах. Все лучше Хая, в конце концов. Вуду тоже был тут, околачивался рядом с боссами.

Мелькали знакомые лица: от звезд музыкального Олимпа и сопровождающих их менеджеров, глав крупнейших рекорд-лейблов, продюсеров, звуковиков до простых знакомых и совсем незнакомых мне людей. Нескончаемая многоликая бездна. Попробуй сосчитать, и закончишь на первой сотне – бесполезное занятие, только время потеряешь. И этого было бы мало. Люди занимали все свободное пространство перед концертным залом. Что творилось там, внутри, даже боюсь себе представить.

Я смотрел на них всех и пытался ответить на вопрос, было ли это просто актом вежливости или Герберт действительно был достойным человеком, музыкантом, рок-звездой? Пожалуй, и тем, и другим, и третьим. Для кого-то огромная величина, для других известная личность, для третьих – друг и хороший парень, который умел сочинять хорошие песни. Это о нем. Сложи все вместе и получится огромная глыба, такая, что снизу не разглядишь. Головой уходит в небеса. Гулливер117 среди лилипутов.

Я вышел из такси и протянул руку Синтии. Над толпой висела оглушительная тишина. Так ли Герберт представлял свои похороны? Мне же хотелось, чтобы звуками было наполнено все вокруг: ревом гитар, ритмом барабанов, гулом гремящей публики. Впрочем, все и так было в моей голове, что с хрустом разламывалась после вчерашнего.

– Привет, парни, – мы быстро преодолели толпу размытых лиц.

Они не сказали ни слова, молча ответив рукопожатием. Все знали Герберта, но только для меня он был настоящим другом. Лишь Хем ободрительно и сочувственно тряхнул за плечо. Хай просто кивнул. То еще утешение.

Что происходит? Почему я не чувствую ничего? Как будто вязкая трясина поглотила меня. Мне бы слезы лить, но я вообще ничего не чувствую. Или я оглох, или ослеп, или совсем лишился всего человеческого? Друг умер! Герберт умер!

– Ирвин! – я попытался преодолеть наваждение и махнул музыкантам из группы Герберта. Все вместе они подняли головы, прервав разговор, и взглянули на меня. Им бы и улыбнуться, но не тот случай. Так и смотрели понимающе, словно говоря, что я тут ни при чем. Но почему я чувствую себя именно так – будто лично я во всем виноват?

Я пробрался к «Парку динозавров», оставив жену с парнями из группы.

– Рад тебя видеть, Кейси, – Ирвин пожал мне руку, грустно улыбнувшись, – несмотря на обстоятельства, – парни из «Парка Динозавров» давно стали второй семьей для Герберта. Еще можно поспорить, кто из них был для него ближе. Может и цинично, но жизнь музыканта чаще в дороге или на студии, чем дома, – Герберт… – он вздохнул, прежде чем продолжить, – Герберт наверняка тоже рад, что ты пришел.

Впрочем, что уж там говорить, все мы были семьей. Супергруппа со странным названием «Туранчокс»118 – Герберт выкопал его на страницах какой-то русской фантастической книги – объединила нас всех. Он был падок к таким названиям – короткое, странное, хорошо запоминается. И звучит, как заклинание из «Гарри Поттера». Герберт, несмотря на все его годы в шоу-бизнесе, продолжал верить в сказки. Мальчишки на всю жизнь остаются мальчишками, даже когда взрослеют. Только что игрушки у них становятся дороже. Я помню, свою последнюю гитару он приобрел за какие-то совершенно дикие тысячи долларов на лондонском аукционе.

– Ты не понимаешь, – говорил он мне, – на ней еще играл Пит Таундсенд119.

– Не сомневаюсь, – я-то наверняка знал, что ни одно выступление «The Who» не обходилось без боя гитар, – они тебя обманули. Ты сам-то спрашивал у Пита?

– Он плохо слышит, – отмахнулся Герберт.

Я заметил Вики. Она не находила себе места – ходила среди толпы, постоянно разговаривала с кем-то по телефону. Вот бы сейчас и спросить обо всем происходящем. Бессмыслица какая-то. Но все говорило само за себя. Хорошо, что я ей так и не позвонил. Или позвонил? Уже не помню – алкогольная фиеста выбила меня из жизни на все три дня. Впрочем, все на поверхности, дальше куда?

Сейчас было странно видеть настоящие чувства в обилии фальши, что творилась на вершине. Мы – звезды, поэтому и научились что-то понимать в этом. Так легче. Искренность остается только между друзьями и в песнях. Как в книгах – писатели, они настоящие рок-н-рольщики. Преодолевают все запреты на страницах, обретают полную свободу. Но в жизни, несмотря на славу, сопутствующие ей деньги и успех, многие так и оставались теми же парнями, что играли для пьяных школьников и студентов на вечеринках. Или писали «в стол» прежде, чем быть изданными тысячными тиражами.

Кто-то теряет себя, растворив сущность в наживном, в обертке. А мы все, наверное, немного отличались от остальных. Самоуверенно, конечно. Но я знал, что Герберт был чертовски простым и искреннем парнем.

Я хотел было подойти к Вики, но, пожалуй, сейчас был вообще не тот момент.

– Много же здесь народу… – заметила, не обращаясь ни к кому конкретно оказавшаяся рядом Синтия. Она оторвала меня от моих мыслей, застав врасплох, – вы, звезды, всегда устраиваете все с помпой? – теперь ее вопрос предназначался мне.

– Ну извини, – я пожал плечами. – Если бы Герберт позвал только ближайших родственников, многие бы очень расстроились. Здесь все искренне, очень многие действительно хотят проводить его в последний путь.