Открытый гроб стоял на сцене, освещенный прожектором. Его свет падал прямо сверху вниз, освещая тело Герберта, укрытого большими бутонами роз до самого подбородка. Ярким пятном он выделялся среди мягкой темноты, что укутывала громадный зал. Звучала музыка – тоскливая, заунывная. Ни тебе ритма барабанов, ни зубодробительных гитар – ирреальная жизнь чужих людей о которых я совсем ничего не знаю. Ну правда, давно не бывал в храмах. Мой мир – моя вера, а она была слишком далека ото всего, что происходило здесь. Эта печальная музыка вплетала в себя мерный ровный звон колоколов, что еще больше придавало схожести с церковью. И вряд ли можно было вписать в их переливы хоть одно единое гитарное соло. Впрочем, может быть, только нашему Эрлу они по душе, глядишь, да и подстучит ритм.

Да, Герберт, это они по тебе тут плачут. Думаю, все было бы по-другому, если бы ты сам написал сценарий своих похорон, или хотя бы рассказал о том, как ты себе это представляешь. Клянусь, я бы попробовал что-то изменить. Уверен, что вряд ли получилось бы так заунывно, как сейчас.

Когда мы оказались в зале, у меня даже перехватило дыхание. А ведь, оказывается, я совсем не готов к этому, да и как можно вообще быть готовым? Все через чур серьезно – смерть вообще серьезное дело, даже слишком. Шутки в сторону.

Руки тряслись, меня бил озноб. Я схватил Синтию под локоть, чтобы хоть как-то скрыть дрожь.

– С тобой все нормально? – она посмотрела на меня.

Я только кивнул головой.

– Друзья, близкие и все присутствующие! – к открытому гробу подошел пастор. Заунывный звон, наконец, стих, освобождая мои уши от этого проклятия, церемония прощания началась. – Сегодня наш мир понес огромную потерю. Мы все собрались здесь, чтобы проводить в последний путь Герберта Уэлша – музыканта, мужа, отца и просто хорошего человека. – его голос звучал так громко, что достигал самых дальних рядов гостей. На секунду он замолк, чтобы перехватить дыхание, и я услышал совершенно неподобающую тишину. Она висела над толпой, довлела, придавливала к земле. Кружилась голова, мне бы устоять на ногах, – с чувством глубокой скорби я говорю о всеобщей невосполнимой потере. Вы все знали его, и я не вижу смысла говорить, чего он достиг за свою, к сожалению, слишком рано оборвавшуюся жизнь. В конце концов, земные блага не забрать в мир иной, поэтому все, что осталось для него – более ценно – вечность. И та музыка, что он нес в себе и дарил людям – она навсегда останется с нами, в сердцах и душах тех, кто его любил.

Незаурядная личность, неординарный ум, харизма и личное обаяние – таким все его запомнили, – я посмотрел на Вики. Ох, как ей сейчас тяжело. Рядом с ней – дети. Потерять отца в таком возрасте… Я представил было Сэма на их месте и побыстрее отогнал от себя черные мысли.

Чушь! Ересь! Полный бред. Да и меня до сих пор не отпускало довлеющее чувство нереальности происходящего. Вот же Герберт – или это опять одна их твоих ужасных шуток? Розыгрыш? Ну, улыбнись, братан! Еще чуть-чуть, давай! Я знаю, ты можешь… Зачем ты все это устроил? Чтобы проверить меня, или Вики? Зачем ты это делаешь? Ну же, улыбнись, расхохочись прямо в гробу, поднимись на локтях, подари жене цветы и скажи, как ты ее любишь! И мы с тобой обнимемся к восторгу всех окружающих. Ведь именно для того ты все и затеял?! Но вместо этого лишь знобящий ветер, что перемалывал траурную речь на печальной панихиде.

– Он выполнил жизненное предназначение, – священник словно раскачивался на месте, под порывами ветра, – и послужит достойным примером всем, кто его знал. Для него новый путь только начинается, и когда-нибудь Герберт встретит каждого из нас у небесных врат. Помолитесь, и это будет лучшее, что можно сделать для него сейчас. Аминь!

– Аминь, – толпа как будто хором выдохнула.

Стало хоть чуточку легче? Нисколько.

Меня трясло еще больше, дрожь передалась и Синтии. От чего же меня знобило насквозь – от холодного ветра или только сейчас я начал ощущать всю пустоту потери? На душе свербило черной дырой, в которой исчезало окружающее пространство. Герберт. Только при одном упоминании его имени сердце громко ухало и провалилось в бесконечную бездну. Вон оно – осознание. Рано или поздно настигает, обхватывает жирными щупальцами и тянет вниз, глубоко-глубоко на дно. Хочешь глотнуть воздуха, но и его нет – только леденящий холод, превращающий все тело в большую глыбу льда. Я потерял не друга, нет, я потерял брата, близнеца – вторую частичку меня самого. Как же мне теперь жить? И что, теперь останется только голое существование?

– Мистер Кейси Ретимски, вам слово! – Синтия легонько толкнула меня. Голос пастора выдернул меня из темноты. Кажется, я слишком глубоко утонул в мыслях, – Кейси, пожалуйста.

Кое-как пробрался к микрофону. Я был готов, а в тоже время нет. Не то, чтобы готовил речь, нет, мне хотелось, чтобы слова шли от самого сердца.

Герберт, бродяга. Вот уж что угодно могу сказать во время выступления, всякую чушь несу, а тут вдруг в горле все пересохло.

– Спасибо, святой отец! – я старался не смотреть в сторону гроба. – Признаться, даже не знаю с чего начать. Трудно подобрать нужные слова, – я тяжело вздохнул, – меня просто оглушила страшная новость, все как страшный сон. Но, все там будем. Герберт. Он не мог жить без музыки, так же, как и я. Мы – самоубийцы, – по толпе волной прошел шум, или мне показалось. – Самоубийцы от музыки, в мире рок-н-ролла. Начиная день, никогда не знаешь, где он закончится – на Аляске, или в Оклахоме, а, может, на Александр-плац120 или на «Уэмбли»121. А, может, в каком-то мимолетном пабе на окраине Лондона, – я потер подбородок, окинув взглядом гостей. Не с того стоило начинать, – мы были знакомы с Гербертом Уэлшем много лет. Не могу похвастать самым долгим стажем дружбы с ним. Есть и подольше, – я кивнул в сторону музыкантов из «Парка динозавров», – но и это немало. Мы – музыканты от мозжечка до больших пальцев ног. Каждый миг нашей жизни наполнен музыкой, песнями, чувствами. И Герберт – он был именно таким от начала и до конца. Он был особенным – крутился на своей орбите и приводил в движение других, кто оказывался рядом. Стал для меня другом, братом, вечным соперником и вдохновителем, – я растянул губы в попытке улыбнуться. – А ведь наша дружба началась едва ли не с драки за возможность выступить в каком-то клубе. Сейчас уже и не вспомню. Впрочем, теперь неважно. Важно то, что Герберт был настоящим. Настоящим во всем! Он был мне не только единомышленником, с которым можно было обсудить все на свете, я всегда видел в нем родственную душу, мерил свои победы и ошибки по нему. Мог позвонить ему в любое время суток и спеть новую песню. И он, если бы не послал, – я закашлялся, растянув мгновения, – то точно послушал бы: «Кей-аккорд, ты опять написал хит!». Пожалуй, нет никого в мире, кто бы не слышал группу «Парк Динозавров». Трудно не услышать – они были везде: телевидение, радио, туры по всем континентам. Их было так много, что, кажется, они заполоняли музыкальный небосвод, как минимум наполовину. Но Герберту и этого было мало, он все время находил у себя какие-то новые таланты и качества: кино, продюсирование… Да много всего, чего уж там… Он светил так ярко, что за его музыкой шли миллионы и еще миллионы подпевали, – я не преувеличивал, может, и нагнал немного дешевого пафоса, но это все шло изнутри, от сердца, как я и хотел. – Мир, в котором был он, казался очень прочным, неподвластным грозам и бурям. Он был крепким – этот мир. Но звезда вдруг погасла, и, кажется, все может рухнуть в любое мгновение. Старина Герберт очень много значит для меня, для вас, для всех нас и теперь придется учиться заново жить. Жить в мире без Герберта Уэлша – человека-с-большим-сердцем, музыканта с большой буквы. Ведь мы в глубине души остались теми же парнями, что зажигали на школьных вечерниках и местных клубах за гонорар в пару банок пива. Не скажу за себя, но уверен, что Герберт, даже оставшись никому не нужным, не бросил бы свое ремесло. Впрочем, ему и не грозило – стать ненужным. Для всех нас он останется примером жизнелюбия. Вы же знаете его… – я поправился, – знали. Простите, сложно мысли в порядок, – я прикрыл глаза и замолчал, собирая остатки слов в предложения. Сколько это длилось?

Кажется, никто из гостей даже и не смел пошевелиться. Я чувствовал сквозь опущенные веки, что сотни глаз по-прежнему устремлены на меня.

– Он был особенным, и я скорблю! Боль от потери переполняет мое сердце, и рана никогда не затянется. Я люблю тебя, брат, и буду по тебе скучать! – я глубоко вздохнул, – пускай твоя дорога будет наполнена музыкой. Прощай, дружище… – уже совсем тихо закончил я, посмотрев, наконец, на бледное лицо Герберта.

В зале висело гробовое молчание. Впрочем, дань моменту. И это была не просто скука или бессловесное любопытство. Ни одного безучастного лица, ни одного человека, кто просто ждал, чем все закончится или просто явился сюда из просто вежливости. Нет, я видел печаль в их глазах. Размышления. Тоску. Боль.

Вики, сидевшая в первом ряду и мужественно державшаяся все это время, разрыдалась. Я и сам был готов реветь белугой вместе с ней, но вдруг передо мной предстала довольная рожа Герберта, что та морда Чеширского кота122, говорившая мне с упреком: «Ну, ты докатился, бро, плакать из-за какого-то сраного музыкантишки! Выше нос! Хрен с ним – рай или ад – я закачу там такой концерт, какого они никогда не видели! Спою им свой самый классный хит, а, может, и трахну по дороге пару двух самых симпатичных ангелочков. Вот тогда посмотрим, кто кого! Может, и вернут меня обратно».

Я округлил глаза и отмахнулся от видения. Вот же засранец, даже не дает проводить его по-человечески! В этом он весь. Фантом с чертами Герберта, на мгновение возникший в моей голове, растворился в воздухе. Правда? А что есть правда? Вы хотите услышать ее? Настоящий Герберт был здесь, холодный и недвижимый… В гробу.

А вот теперь самое интересное. То ли на меня так повлияла собственная речь и мой фантом покинул пределы разума, то ли мне показалось, что там, в самом дальнем ряду, я увидел… Герберта?! Да что за черт?! Уже ничего не понимаю! Слишком перенасыщены все дни событиями. Я почти потерял ход времени, и, похоже, до сих пор не врубаюсь, что происходит.

Я встряхнул головой, ударившись лбом об микрофон, и протер глаза. Противный писк разнесся по залу, немного оживив действие. Только что он был там, и вот теперь его нет. Показалось? К счастью, все гости настолько были заняты скорбью, что просто не обратили внимания на мое странное поведение.

Боль, слишком навязчивая, колотила изнутри. Видение, галлюцинация, призрак? Сам себе не мог ответить. Я пристально разглядывал лица, надеясь найти кого-то похожего. Бред, сам себе не верю! Но нет же, только что я однозначно видел Герберта, пристально смотрящего на меня. Даже не его самого, а взгляд, тот самый взгляд – прищуренный, с ухмылкой. Поверьте, я не мог ошибиться, слишком уж хорошо я его знаю.

Не может быть! Такого просто не может быть! Наверное, три последних дня слишком сказались. Я устал, каюсь. Бухал как проклятый все это время, пил, как последний пропойца. Спасибо мистеру Шорту! Так что же это если не больше, чем игра воображения? Или я сошел с ума! Еще не хватало. Я даже ущипнул себя, не веря в реальность происходящего. Ой, как больно!

Мой взгляд летел над толпой в надежде разыскать невидимого фантома. Хотя я совершенно не уверен, что он вообще там был. Или я пропил все последние мозги, или какая-то доля здравого смысла в моей башке еще оставалась. Искренне хотелось верить в последнее.

Да, все было именно так. Я все-таки нашел! Скользил взглядом по головам и вдруг наткнулся на него.

Удивленно хлопая глазами, я внимательно рассматривал человека в последних рядах. Двухметровый рост – его никуда не денешь – пусть без бороды и усов, с кривыми шрамами на лице, в строгом костюме и шляпе, под которой тот пытался скрыть лицо. На первый взгляд совсем не похож, мало ли какого высоченного раздолбая занесло на похороны, может из фанатской зоны. И, все-таки, какое-то десятое чувство подсказывало, что это именно Герберт. Живой и невредимый Герберт Уэлш – лидер и вокалист «Парка динозавров», мать твою!

Опустив глаза перед собой, я увидел, что и в гробу тоже лежит Герберт. Но с бородой и усами, прической под «Иисусика» – именно такой, каким я его и знал… Или знаю… Как теперь правильно? И даже те самые очки-авиаторы на груди.

Если бы я спал, то мой сон был лучшим из всех: Герберт в гробу и Герберт – живой. Хоть как-то можно было себе объяснить подобное. В конце концов, проснуться в холодном поту и, увидев в ночи горящие фонари за окном, перевернуться на другой бок, опять провалившись в безмятежность. Но это был не сон.

Мне показалось, что я стремительно падаю вниз на американских горках: ветер бил в лицо, сердце наколачивало, а душа ушла в пятки. Хотелось кричать что есть мочи, но я вовремя остановил себя. Я что, схожу с ума, нет, на самом деле?! Точно, мне пора в дурку, а все остальное – только призраки. В этот момент фантом поднял голову и наши взгляды пересеклись. Я не мог ошибаться! Абсолютно!

Там, в самом дальнем ряду стоял он. Герберт Уэлш собственной персоной. Живой! Кобылихе мой член под зад! Вот это поворот!