Наш голос пишет нашу мысль. Речь – перо нашей мысли.
Голос вписывается в пространственно-временную парадигму, в окружающий нас мир, а иногда позволяет нам понять самих себя, поговорить самим с собой. Он присутствует в наших снах, в мире мифов, в несуществующем утопическом мире, ибо «утопия» – это «не-место», место, которого нет. Он интерфейс между нашей речью и нашей мыслью. Человеческий голос обладает двойной властью. Своими словами и умолчаниями он позволяет разоблачить или скрыть свое глубинное «я».
Мысль, неосязаемое пространство слова, тигель воображаемого мира, родилась в пространственно-временном мире несколько миллионов лет назад вместе с человеческим голосом. Миром мысли повелевает умозрение. Оно позволяет разговаривать с нематериальным миром, с существом, которому воскуряют фимиам, с единым Богом или многими богами, которые требуют молитвы, а значит, слов.
Финеас Гейдж работал на строительстве железной дороги в штате Вермонт. Шел 1848 год. Гейдж утрамбовывал порох в щебенку, чтобы взорвать ее и расчистить место для укладки железнодорожного полотна. Но порох взорвался слишком рано, Гейдж не успел убежать, и произошел несчастный случай. Железный штырь длиной 1,8 м пронзил насквозь лицо и череп. Штырь вошел в левую щеку и вышел в верхней части лба, прямо над глазом. Несмотря на столь тяжкое повреждение, пострадавший буквально через несколько минут пришел в себя. Никто не знал, что и думать. Пострадавший в сознании, несмотря на пробившую ему голову железку! Джон Харлоу, врач из Кавендиша, вытащил у Гейджа штырь. На первый взгляд травма не имела никаких последствий. Гейдж нормально передвигался и разговаривал, его память и сообразительность нисколько не пострадали. Прошло два месяца. Он был бодр и вернулся к прежней жизни. Раны на лице зарубцевались. Описание этого любопытного случая было опубликовано в 1848 году в «Вестнике» Медицинского общества штата Массачусетс как впечатляющий пример исцеления. Однако рассказчик не учел изменений, произошедших с Финеасом Гейджем, а именно они и оказались наиболее удивительными.
Спустя несколько месяцев близкие Финеаса заметили кое-какие перемены. Это был уже не тот человек, что раньше. И хотя внешность осталась прежней, речь его и мысли изменились. До травмы Финеас был уравновешенным, вежливым, учтивым и простодушным. Он стал бестолковым, вульгарным, асоциальным, вздорным, его поведение граничило с эксгибиционизмом. Его больше не могли держать на работе и уволили. Около двенадцати лет он вел бродячую жизнь и в 1860 году скончался. Спустя почти сто тридцать лет, в 1990-м, доктор Ханна Дамасио, нейроанатом из университета Айовы, провела тщательное исследование черепа Гейджа, задавшись целью определить, где именно прошел железный штырь, ведь если этого не сделать, случай так и останется загадкой. Ханна Дамасио определила, что участки мозга, ответственные за моторику и речь, не пострадали. Пострадали участки, ответственные за эмоции и поведение. Штырь разрушил почти половину мозга, переднюю лобную долю. Этот участок управляет в том числе и нашим поведением. С разрушением правой лобной доли меняется поведение, рассудочная деятельность, нарушается способность к самоанализу. Характер, речь, мысль уже не те, что прежде. Поэтому можно сказать, что у этих функций существует анатомическая основа, не зависящая от нашего голоса. Речь и мышление тесно связаны. Они необходимы для динамики и формирования нашей голосовой индивидуальности и отражают наше эмоциональное «я».
Письмо – это конкретизация нашей речи и нашей мысли. Оно является осязаемым наполнением нашего неосязаемого голоса. В Египте и Китае сформировались два вида особого письма, являющегося не простой передачей фонетических звуков, необходимых для образования слова, а чем-то совершенно иным. За 700 лет до н. э., когда Египет начал неуклонно терять свое влияние, его иероглифы ушли в забвение. Китай же, напротив, сумел сохранить иероглифическое письмо на протяжении тысячелетий. Оно станет нитью Ариадны, которая поведет нас от графического письма к письму голосовому. Иероглифика – это письмо, ибо каждая буква может соответствовать фонетическому элементу. Это музыка, ибо она обозначает мелодику, которая для одной и той же фонемы имеет различное значение. Это также идеограмма – в той мере, в какой она представляет идею или объект.
Древнейшее китайское идеографическое письмо восходит к середине 2-го тысячелетия до н. э. Его иероглифы-пиктограммы, подобно египетским иероглифам, глифам ацтеков, санскритскому алфавиту индусов и фигурам шарад, представляют называемый предмет. Символический характер рисунков близок инвариантному характеру фонем. На смену визуальным языкам приходят языки, обращенные только к слуху: арамейский, еврейский, арабский, латынь. Королевой этих языков становится фонема. Графический облик, сравнимый с рисунком, принесен в жертву строгой внешности, передающей исключительно звуки речи. Например, состоящее из многих звуков словосочетание «электрическая лампа» в китайском языке будет представлено иероглифом tin-k’l-teng, означающим «вспышка-пар – освещение». Однако символизм имеет свои пределы. Глагол, как и все остальные слова, остается в неопределенной форме. В отличие от современных западноевропейских языков, располагающих более 250 000 слов, мужским и женским родом и спряжением глаголов, символический язык всего этого не имеет. Возникновение письменности относится примерно к 6-му тысячелетию до н. э.; следовательно, можно с уверенностью сказать, что в это время существовало слово. Так что вполне вероятно, что уже несколько миллионов лет единственной нитью Ариадны для человека служит его голос. В самом деле, вначале появились инструменты для выживания, затем инструменты для создания художественных фресок, быки и лошади пещеры Ласко, затем китайская письменность, фонетическая, символическая и звуковая одновременно, и, наконец, фонемы фонетических языков.
Вплоть до наших дней фонетическое письмо неуклонно вытесняло все остальные виды письменности. Но около ста лет назад параллельно с ним начала развиваться новая форма письменности, новая форма выражения, которая, похоже, охватила всех нас, а именно аудиовизуальное письмо. Запечатлевая себя на воске в начале XX века, а затем на магнитной пленке и цифровом устройстве, человеческий голос отделился от тела и стал объектом наблюдения и слушания. Наиболее ярко это проявляется в использовании телефона.
Чтобы понять смысл прочитанного нами слова, требуется примерно четверть секунды. Чтобы интерпретировать прочитанные слова, которые воссоздает внутри нас «внутренний голос», визуальный захват слов приводит в действие первичную зрительную зону затылочной доли и лобную долю. Чтобы соединить затылочную долю с лобной, требуется 200 миллисекунд. Человеческий глаз обособляет картинку только в том случае, если смотрит на нее не меньше пятнадцатой доли секунды. На этих данных основаны принципы кинематографа. Он создает иллюзию непрерывного движения, тогда как на самом деле он всего лишь показывает нам двадцать шесть кадров в минуту.
Вавилонская башня являет собой пример ограниченности голоса, из единообразия рождается отчаяние. Голос, индивидуальный инструмент на службе коллектива, обладает поразительной харизматической силой. Достаточно послушать генерала де Голля или Мартина Лютера Кинга. В этих случаях речь воздействует на нашу мысль своими символами и своей мелодикой. Очарование голоса отпечатывается в коре обоих полушарий головного мозга, и у нас в голове возникают символы, близкие нашим чувствам. Как нам кажется, эволюция языков ни в коем случае не движется к созданию единого языка, ибо языковое разнообразие порождает богатство наших творческих способностей.
Говорить – значит владеть логикой речи и интеллектом, этими двумя тесно связанными между собой величинами. Если до 1997 года ни одно объективное исследование не позволяло показать точное место этой взаимосвязи на уровне головного мозга в целом, нейровизуальные методы, словно лупа Шерлока Холмса, используемая при изучении человеческого голоса и мозга, показали, что местоположение разума имеет вполне определенную церебральную проекцию. Недавно неврология одержала свою самую большую победу, осуществив непосредственное наблюдение над разумом и голосом человека. Предметом изучения стали рано приобретенные вербальная интерактивность и логика речи, свидетельствующие об особой активности головного мозга в определенных участках левого полушария. В рамках исследования пациента просили повторить: «Все люди смертны, Сократ человек, Сократ смертен». Силлогизм, разумеется, но силлогизм, требующий прочного объединения речи и мысли. Нейровизуальные методы исследования показывают, что логика левого полушария накладывается на эмоциональную реакцию правого полушария. Эта область головного мозга является местом «создания» наших эмоций и ощущения самого себя. Исследование, проведенное Оливье Уде, демонстрирует взаимодействие обоих наших полушарий. У каждого своя роль, но одно совершенно необходимо другому. То же можно сказать и о художнике, и об актере, и о певце.
Человеческий голос – это не только языковое упражнение. Он самосоздается под воздействием окружающей его среды, самим фактом, что он сам по себе живой. Разумеется, он необходим как анатомический и механический инструмент, но как же это умалит его роль, если свести ее только к этой механике! Тайна голосового волнения, свет мысли, выраженной голосом, позволяют нам созидать на грани порядка и хаоса.
Известно ли вам, что почти треть своего времени вы проводите за разговорами? Внутренний голос – это связь между речью и мыслью. «Внутренняя речь» ускоряет по экспоненте изобретательность и предвидение. Именно благодаря изобретательности человек мог выживать на протяжении миллионов лет, несмотря на хищников и изменения климата на планете.
Сознание – соединение голоса и головного мозга, чувства и разума, науки и искусства – находится совсем рядом. Когда вы говорите, вы слушаете себя, выносите себе оценку и тем не менее остаетесь сами собой. Голос может расширить ваши аналитические способности, а может вскружить голову и загнать в ловушку собственного эго. В результате сосудистого поражения мозга (инсульта) или черепно-мозговой травмы наш вербальный мир может рухнуть. Наш голос, кажущийся нам таким естественным, неотъемлемым от нас, даже незыблемым, ибо он неосязаем, все же может покинуть наше тело в результате болезни или травмы мозга. Когда мы в глубокой коме, затронуты наша речь и наша мысль, но что мы об этом знаем? Многие больные, выйдя из комы, говорят нам, что все это время сохраняли способность мыслить. Анатомия и биология являются всего лишь опорой для создания речи, они – дорога, но не конец ее.
Голос и сознание
Голос появляется при рождении. Есть основание полагать, что он развивается параллельно с сознанием и подсознанием. Он позволяет анализировать личность. Не будь голоса, что стало бы с психоанализом, созданным Фрейдом? Голос – это одновременно и творение, и память. Память как индивидуальная, так и коллективная. «Осознание – это встреча с другим сознанием», – утверждает Борис Цирюльник, подчеркивая тем самым важность создаваемого нашим окружением контекста, в котором происходит реализация речи и голоса. Очевидным следствием этого становится головокружительное ускорение разговорного и музыкального ритма, которое мы наблюдаем уже почти три века во всем мире. Голос позволил создать новые слова, обосновать новые теории. Одно слово цепляется за другое. Оно выстраивает нашу мысль и здание нашего знания. То, о чем мы не ведали вчера, сегодня кажется нам очевидным. Термин «сознание», слово простое и сложное одновременно, не существует ни в китайском, ни в греческом. Оно появилось всего четыре века назад. Понимание устройства собственного тела, анатомии и физиологии, филогенеза, изучение нашего мозга – в этой области мы делаем только первые шаги – позволяют нам обращаться к сознанию и подсознанию, то есть к встрече речи и мысли. Однако даже в самые темные времена младенец, сам того не зная, обладал и сознанием, и речью, и мыслью.
Слова формируют мысль, а потом слово становится инструментом, а мысль – его хозяином
Каким бы ни было наше сознание – перцептивным (восприятие других) или рефлексивным (самовосприятие), – как бы мы ни осмысливали самих себя, под каким влиянием внешней эмоционально-аффективной среды ни формировалось бы наше сознание, оно постоянно пребывает в конфликте с нашим «я». Связь между сознанием и «я» осуществляет голос, оформленное, спонтанное или молчаливое высказывание, направленное внутрь самого себя или наружу. С другими я говорю часто, но с самим собой я говорю всегда!
В нашем глубинном «я» есть место нашему ископаемому мозгу рыбы, амфибии, примитивного млекопитающего. Он столь же необходим, как и остальные функции головного мозга. Мозг и его язык всегда наготове, как сердце, которое работает без передышки от нашего рождения и до ухода. Что за сила увлекла человека на полный приключений путь, пролегающий между голосовой гармонией и эмоциональным хаосом? Результат и движущая сила переплетаются, смешиваются, запутываются. Следы перекрещиваются, образуя лабиринт, где только один выход – мир воображаемого и только один центр – голос, общий знаменатель речи и мысли.