— Десять лет, — такое приветствие отца я слышу, когда он заходит в мою маленькую квадратную спальню. — Десять лет я знаю этого человека. Ты хоть понимаешь, как трудно при таком образе жизни, найти кого-то вроде него, чтобы он оставался верным тебе так долго?

После тех его угроз, в моей комнате, он так и не предпринял никаких действий. Он обещал научить меня хорошим манерам, но так и не выполнил обещание.

Встаю с койки, сдерживая дрожь, когда мое тело сводит судорогой от боли. Я слаба, это очевидно, мы оба это знаем, но показать свою слабость, свою уязвимость — совсем другое.

Понятия не имею, о чем он говорит, и уж точно не собираюсь уточнять.

Он стоит в дверном проеме: его угрожающая фигура преграждает мне путь, но я вижу за ним коридор.

Чего я раньше не заметила, так это двери напротив моей комнаты, без сомнения, такой же двери, которая повторяется по всей длине коридора. Кажется, изначально они были зелеными, но со временем они обветшали, и теперь, пятна ржавчины и облупившаяся краска — вот их внешний вид: уродливая оболочка, скрывающая еще более уродливый интерьер.

Мой отец, Маркус Валентайн — торговец людьми. Ну помимо других заслуг.

Мы стоим лицом к лицу, воздух между нами трещит от сдерживаемой агрессии и ярости, я лениво задаюсь вопросом, могла ли у нас когда-нибудь быть связь.

Имею в виду, все же этот человек — часть меня. Его тьма так или иначе присутствует во мне, но я смотрю на него так, как будто не хочу, чтобы он был моим отцом.

Бенджамин Лоусон был моим отцом. Он вырастил меня. Конечно, он не являлся моим биологическим отцом и пытался меня убить, но был в большей степени отцом, чем когда-либо будет этот человек.

Сожалею ли я об этом?

Нисколько.

Не желаю иметь ничего общего с этим человеком.

Он монстр.

— Держите ее, — говорит Маркус, кивнув в мою сторону подбородком.

В комнату входят двое мужчин, приближаясь ко мне, держа тяжелые цепи.

— Что происходит? — спрашиваю я. — Да брось, неужели я смогу тебе навредить? — Мой голос звучит со всей уверенностью, которой у меня нет, но мое тело выдает меня, когда я начинаю пятиться назад и мои ноги упираются в край матраса.

— О, дочь моя, ты меня совсем не пугаешь. Это для того, чтобы ты не слишком много двигалась. Это лишит тебя удовольствия, — смеется он.

Мои ноздри раздуваются, когда огромная доза страха вливается в мой кровоток. Не могу показать ему такую слабость, уж точно не то, как сильно он меня пугает.

Нет никакой надежды отбиться от них, никакой надежды выиграть эту битву, поскольку они туго обматывают мои запястья цепями: металл врезается в кожу и тянет меня к стене рядом с кроватью. Они привязывают цепи к стальным обручам, которые до этого не заметила в стенах, и туго натягивают их, так что руки вытянуты в бок, и я на коленях, а лицо прижато к влажной стене.

Не могу контролировать свое дыхание, не могу остановить бешеную гонку сердца в груди, оно бьётся о стенки грудной клетки с такой силой, что мне становится интересно, сможет ли оно прорваться через кости.

Я тяну за ограничители и слышу громкий лязг металла, звук, смешивающийся с приближающимися шагами. Размеренными. Неспешными.

— Десять, — размышляет Маркус.

— О чем ты говоришь? — удается спросить мне.

— Александр Сильвер хочет, чтобы ты вернулась, — отвечает он.

Лекс. Мой монстр.

Ничего не говорю, а лишь смеюсь, хотя в этом нет ничего смешного.

— Если Лекс хочет, чтобы я вернулась, Валентайн, — выплевываю это имя, будто оно мне не принадлежит, — лучше отдай меня ему.

— Он больше не контролирует ситуацию.

Или он так думает.

Лекс умен, слишком умен, расчетливый и злой, а Маркус его сильно недооценивает.

Лекс выйдет на тропу войны.

Чтобы добраться до меня.

Он ясно дал понять, что я принадлежу ему, чего бы мне это ни стоило, и, хотя, он не произнес этих слов, точно знаю, кем являюсь для него.

Во-первых, я не должна хотеть человека, который меня похитил, мое сердце не должно биться из-за человека, который спровоцировал цепь событий, которые в конечном итоге привели меня к этому самому моменту, но мое сердце явно было не очень умным.

Не то чтобы я могла его винить.

Я влюбилась в тьму.

И не собираюсь с этим бороться. Больше нет.

Он мог бы получить меня.

Всю меня.

Обладать, претендовать и владеть.

Я была у Александра.

— Десять, — повторяет Маркус.

Я слышу шорох позади себя, но цепи ограничивают мои движения, и не могу оглянуться назад, чтобы увидеть, что происходит.

Не говорю ни слова.

— Десять, — вновь повторяет число, а затем чьи-то руки хватают мое платье, срывая, обнажая мою спину.

Первый удар кнута вызывает шок, и я не могу сдержать крик, вырывающийся из моего горла.

Второй так же шокирует, как и третий. Я слышу, как они считают.

Удар на каждый год.

Тонкая полоска кожи хлещет по моей, рассекая ее. Я чувствую, как кровь и пот скатываются по коже, и раны открываются с каждым новым ударом.

На четвертый удар боль становится невыносимой, мое сознание ускользает, я хватаюсь за него, но оно рыхлое и скользкое и не в моей власти.

На пятом ударе голова падает вперед, и, хотя, я всё еще чувствую удары хлыста, кожа горит, словно боль трансформировалась в нечто совершенно иное. Знаю, что это там, но это происходит с кем-то другим. Вижу. Слышу его.

Шесть.

Я уверена, что умру.

Семь.

Я вижу лицо Лекса: его бездонные серебристые глаза, его веселую ухмылку, злобный блеск.

Восемь.

Я чувствую его руки на своем теле, успокаивающие раны, стирающие поцелуями боль. Его зубы впиваются в мою плоть, прежде чем губы целуют.

Девять.

Борись, маленькая птичка. Его голос проникают сквозь туман в мой разум. Вернись ко мне домой, маленькая птичка. Будь рядом со мной. Будь моей королевой.

Десять.

Ты моя.

Ты принадлежишь мне. Только мне.

Просыпаюсь, прилипнув к простыням. Раны на моей спине затянулись и покрылись коркой, сросшейся с грязной тканью под спиной.

От пота мои волосы прилипли ко лбу, а кожа горит, но это ничто по сравнению с болью в спине, в сравнение которой огнестрельная рана живота — прогулка по парку.

Я умираю с голоду. Обезвожена.

На данный момент не совсем уверена, что Маркус хотел сохранить мне жизнь.

Возможно, он просто хотел, чтобы я страдала как можно дольше.

При таких темпах пройдет целая вечность, прежде чем он избавит меня от страданий.

Слезаю с кровати, зажмуриваюсь, когда простыня цепляется за мою кожу, вновь открывая заживающие раны на спине.

Чувствую, струйку крови, стекающую по моему позвоночнику, и направляюсь к раковине в углу комнаты на трясущихся ногах.

При повороте крана из труб вырывается струя грязной воды, наполняя испачканную раковину коричневой жидкостью, спустя несколько минут вода становится чистой.

Я не собиралась ее пить, по крайней мере, пока, но этого хватит, чтобы смыть с лица грязь и помочь очистить засохшую кровь на позвоночнике, из-за которой мою кожу жгло и тянуло.

Вытирая кровь с кожи, я замечаю, насколько здесь пугающе тихо, настолько тихо, что можно услышать, как за дверью упала булавка. В комнате горит свет, и, похоже, нет выключателя, который мог бы его погасить. Электричество гудит по проводам, лампочка время от времени мигает. В этом месте нет покоя.

Никакого шанса на побег.

Я знала, что не умру здесь, это было бы слишком легко. Но есть вещи, которые хуже смерти, и именно по этому пути меня ведет Маркус.